В столицу мы въезжаем за день до суда, и первым, к кому я иду, оказывается не Дамиан и не адвокат. Мессир Атрел.

Королевский дознаватель принимает меня всё в той же комнате без окон, при тех же двух свечах. Выслушивает про Юста молча, не роняя ни слова, и по лицу его я не могу прочесть ничего — он тридцать лет учился, чтобы по нему нельзя было прочесть.

— Итак, — говорит он, когда я заканчиваю. — Свидетель, который вёл книги, мёртв. Свидетельница, что дала показания, мертва. У вас на руках бумаги, которые некому подтвердить, и слово, которое стоит ровно столько, сколько стоит слово купеческой дочери против слова лорда. — Он складывает пальцы домиком. — Я вас не обнадёжу, госпожа Хартвуд. Завтра вы проиграете.

— Проиграю, если стану доказывать подлог, — говорю я. — Потому что подлог доказывать нечем. Я не буду доказывать подлог, мессир.

Он поднимает бровь.

— А что вы будете доказывать?

— Убийство. — Я кладу перед ним лист, исписанный за ночь. Четыре имени, четыре даты, четыре способа. — Отец мой отравлен отваром за полгода до того, как я выросла и стала опасна. Кресс, управляющий Вардиса, отравлен в запертой камере накануне дознания. Северина, ваша узница, отравлена в вашей же тюрьме на другой день после показаний. Юст мёртв в дороге, которую Скейн для нас выбрал, зная, что старик её может не пережить. Четыре смерти, мессир. Разные годы, разные места. Одно общее. Всякий раз умирал тот, кто становился опасен одному человеку. И умирал ровно вовремя.

Атрел долго смотрит на лист.

— По отдельности каждая — случай, — говорит он.

— По отдельности — да. Оттого он и брал их по одной, годами. Он рассчитывал, что складывать их некому. — Я подаюсь вперёд. — А я сложила. Мессир, я не прошу суд поверить моим книгам. Я прошу суд посмотреть на ряд трупов и спросить себя: сколько случайностей должно лечь в одну сторону, прежде чем это перестанет быть случайностью? Купеческая дочь знает ответ. Два — совпадение. Три — умысел. Четыре — почерк. Я предъявлю почерк.

Атрел встаёт, отходит к стене, стоит спиной. Молчит долго.

— Есть одна беда, — говорит он наконец. — Смерть вашего отца доказать нельзя: тело давно в земле, отвар не найти. Смерть Кресса — на землях Вардиса, туда королевский лекарь не ездил. Смерть Юста — от сердца, вы сами сказали, старик умер сам. Из ваших четырёх у меня есть только одна, которую я могу вскрыть по-настоящему. Северина. Она умерла в тюрьме его величества, и её тело ещё здесь, не погребено. Вот эту смерть я могу доказать. Одну.

— Одной хватит, — говорю я. — Одной доказанной хватит, чтобы остальные три перестали быть случайностями. Дайте мне доказать, что Северину отравили в запертой камере, куда без ключа короны не войти, — и весь ряд оживёт. Судья, поверивший в одну, не сможет закрыть глаза на четыре одинаковые.

Атрел оборачивается. В холодных его глазах — то самое, что я ловила в них и раньше. Азарт игрока, которому пришла карта.

— Я велю вскрыть тело вдовы этой ночью, — говорит он. — Королевский лекарь, при свидетелях. Если в ней найдут тот же яд, что вы описываете, — белая корка, синева, — у вас будет одна доказанная смерть под королевским замком. И тогда, госпожа Хартвуд, я сам встану завтра в зале рядом с вами. Не как ваш свидетель. Как рука короны, которой плюнули в лицо, убив её узницу.

Меня зовут на вскрытие. Атрел не обязан пускать, но пускает — по одному ему понятному расчёту, а может, потому, что видит: я не отверну лица.

Северину положили на голый стол в холодном подклете тюрьмы, при трёх свечах и двух свидетелях из числа стражи. Королевский лекарь, сухой и брезгливый, работает молча. Я стою в стороне, у стены, и держу лицо, как держала его над отцовской постелью, над кельей, над всем, что за этот год привыкла держать.

— Белая корка на губах, — роняет лекарь, не оборачиваясь. — Синева под ногтями. Язык прикушен. — Он склоняется ниже. — И вот это. Видите? Так лежат внутренности только от одного зелья. Его берут по особым делам, в казённой аптеке, под замком и под записью. Простому человеку его не достать. Ни лавочнику, ни лекаришке с рынка.

— А кому достать? — спрашиваю я от стены.

Он выпрямляется и смотрит на меня поверх свечей.

— Тому, у кого есть рука в казённой аптеке. Или ключ от неё. — Он вытирает пальцы. — Таких людей в королевстве немного, госпожа. И все они не бедны.

Я гляжу на Северину — на женщину, что убила моего отца и умерла тем же ядом, каким травила его, только скорым. Круг замкнулся, и замкнул его не я. И всё же смотреть на это невыносимо, и я перевожу взгляд на свечу, пока внутри не отпускает.

Читать мёртвое тело оказалось похоже на чтение книги. Те же следы чужой руки, те же подчистки, тот же почерк, если знать, где смотреть. Лекарь читает его лучше меня — это его ремесло. Но выводит нас обоих к одной строке.

Ночь перед судом я не сплю. Сижу у окна наёмных комнат и в последний раз выстраиваю их всех — не цифры, людей.

Отца, что таял полгода и держал жену за руку, не зная, что она подливает ему смерть. Кресса, жадного, мелкого, что успел бросить мне в лицо «не я самый голодный» — и не дожил до утра. Северину, что подписала показания и знала, подписывая, что подписывает и себе приговор. Юста, что тридцать лет писал честно и умер, не дойдя трёх дней до того, чтобы это наконец пригодилось.

Я не любила из них никого, кроме отца. И всё же за эту ночь я оплакиваю всех четверых — потому что завтра мне придётся поднять их из земли и вести за собой в зал, как ведут обоз, и там не будет времени на слёзы. Слёзы — сейчас. Завтра — счёт.

Дамиан входит под утро. Он тоже не спал.

— Атрел прислал, — говорит он. И останавливается, будто не решаясь.

— Говорите, ваша милость.

— В Северине нашли яд. Тот самый. — Он подходит ближе. — Королевский лекарь подтвердил при свидетелях: её отравили, в запертой камере, королевским ядом, каким травят по особым делам. Не своей смертью умерла. И войти к ней мог только тот, у кого ключ короны. Атрел вне себя. Говорит, такого при нём в тюрьме его величества не бывало.

Я закрываю глаза. Одна доказанная смерть. Одна из четырёх. Достаточно.

— Значит, у меня есть первый труп, что заговорит, — говорю я. — Остальные три подхватят.

Дамиан опускается на корточки рядом с моим креслом, чтобы глаза наши были вровень. Берёт мою руку — ту, с меткой, — и держит.

— Ты понимаешь, что делаешь, — говорит он тихо. — Ты не защищаешься больше. Ты нападаешь на первого человека юга обвинением в четырёх убийствах, при короле. Если завтра не выйдет, тебя не просто вернут в Обитель. Тебя раздавят. И меня следом, потому что я не смогу стоять и смотреть.

— Знаю. — Я сжимаю его пальцы. — Но выбора он мне не оставил. Забрал живых свидетелей — я подниму мёртвых. Другого пути нет. — Я смотрю на него. — Ваша милость. Что бы завтра ни случилось в том зале, не срывайтесь. Дайте мне довести дело до конца. Пером, не когтем. Обещайте.

Он долго молчит. Потом подносит мою руку к губам, к самой метке.

— Пером, — говорит он мне в запястье. — Пока перо не переломят. А там уж не обессудь.

Метка вспыхивает под его губами теплом, и я не отнимаю руки.

Так, Талия. Завтра ты войдёшь в зал, где нет ни одного живого, кто встал бы рядом с тобой. Зато с тобой войдут четверо мёртвых, и один из них уже заговорил. Осталось заставить говорить остальных.

Подними их, Талия. Отца, Кресса, вдову, старика. Выстрой в ряд перед королём и веди Скейна вдоль этого ряда, лицо к лицу с каждым, кого он не досчитал. Пусть попробует объяснить его величеству, отчего вокруг одного тихого лорда так много тихих смертей.

А если и завтра ему хватит друзей, чтобы отвертеться, — что ж. Тогда рядом со мной стоит дракон, который двадцать лет ждал повода. И повод я ему, кажется, вот-вот дам.

Меня вводят в зал последней, и зал этот не чета прежнему.