Он не отвечает. Просто стоит слишком близко, дольше, чем нужно, и я вдруг понимаю, что не отстраняюсь, хотя могла бы. Первым отступает он. Резко отстраняется и отворачиваетсся…

— Пускай слух, — говорит он уже от двери. — И, еще кое что, Талия. Из этого крыла без моего человека ни шагу. Хватит с меня уже одного пожара.

Вот она забота, во всей своей драконьей красе.

Я почти улыбаюсь, но улыбка выходит кривая: я слишком хорошо помню, чем кончилась прошлая ночь.

Слух я пускаю в тот же день. Роняю при Виго, будто обращаюсь к Ханне, что господин собирает прошение в Гронны и ждёт только писаря. На другой день «проговариваюсь» о дне выезда. На третий — о цене. Конечно же, ложной, которую мы с Дамианом выдумали до последнего гроша.

Виго слушает вполуха, кивает, занимается своими ключами и стражей, но лицо у него совершненно никак не меняется. Все такое же честное, открытое. Если он и играет, то явно лучше меня.

На четвёртую ночь я снова не сплю. Просто сижу у окна и караулю, как привыкла караулить рассвет. И, наконец, замечаю кое что странное!

Из малых ворот, что возле конюшен, выезжает всадник. Один, без факела, в кромешной темноте.

Я узнаю его посадку прежде, чем вижу его в лицо.

Виго.

Но едет он не в Гронны, они на западе, а он берет курс на восток, к Медным Трактам.

Так, Талия. Вот тебе и ответ, и стоил он всего одной одной бессонной ночи, а не сгоревшего дома. На приманку купились. А ты стой у окна, смотри ему вслед и считай: сколько у тебя времени, прежде чем он поймёт, что его обманули. И что он сделает с той, кто его так бессоветстно обманул.

Ответ из столицы приходит через неделю, и приходит он по кускам, как и всё в этом краю: обрывок в письме фактора, слово от обозного старшины, выписка из долговой книги, которую по просьбе Дамиана снял для меня знакомый стряпчий. Я складываю эти куски вечер за вечером, как складывают разбитую печать: по краю, по излому, пока не проступит рисунок.

Рисунок проступает, и он мне не нравится.

Северине помогли — это я знала и раньше. Теперь вижу, чем именно. За ту зиму, пока разорялся дом Хартвудов, кто-то гасил его старые долги вперёд, тихо, через третьи руки, чтобы кредиторы не шумели и не тянули дело в суд. Кто-то нанял и оплатил тех самых дорогих стряпчих, что переписали бумаги начисто.

Деньги шли не из кошелька вдовы купца средней руки — таких денег у неё нет. Они шли с юга, через торговый дом Кальбеков, ссудную контору, каких в столице десяток.

Само по себе имя Кальбеков мне ничего не говорит. Но я тяну ниточку дальше, как тянут за развязавшийся узел, и она приводит туда, куда я боялась, что приведёт.

Контора Кальбеков третий год держится на плаву только потому, что кто-то вливает в неё чужие деньги. А вливает их, если пройти по векселям до самого конца, дом с юга, чьи торговые знаки я теперь узнаю с одного взгляда. Три волнистые черты. Над ними корона.

Я сижу над этими бумагами долго, и в комнате очень тихо.

Значит, вот как. Рука, что душит дом Вардиса из-за Медных Трактов, и рука, что свела в могилу моего отца и продала меня Обители, — это одна рука. Валард Скейн. Он не просто сосед Дамиана и не просто далёкий враг за трактами.

Это он оплатил отраву в отцовской чашке. Это он стоит за Севериной, для которой она всего лишь орудие — дешёвое и удобное, из тех, что после дела выбрасывают.

Я думала, у меня две беды в разных концах королевства. Их всегда была одна.

Не знаю, чего во мне сейчас больше — ужаса от того, насколько велик и близок враг, или холодного облегчения. Облегчение всё-таки берёт верх, и я даже не удивляюсь себе: одного врага считать проще, чем двух. У двух бед не найти общего слабого места, а у одной руки оно есть всегда — там, где она сжимается крепче всего. Осталось эту руку нащупать.

Дамиан слушает меня молча, и с каждым моим словом лицо у него делается всё неподвижнее. Я выкладываю всё по порядку: Кальбеков, векселя, три черты и корону в самом конце цепочки. Про отца говорю ровно, по-деловому, как про чужую сделку, потому что иначе не смогу говорить вообще.

— Скейн убил моего отца, ваша милость, — заканчиваю я. — Не своей рукой, чужими, но оплатил он. Тем же способом, что и всё остальное. И меня в Обитель отправил, считайте, тоже он: моя мачеха просто исполняла оплаченное.

Он долго не отвечает. Потом говорит то, чего я не ждала:

— Прости.

Одно слово, но я вздрагиваю, потому что за месяц в этом краю мне никто не говорил ничего подобного, а он говорит просто и тяжело, будто и вправду виноват.

— Я привёз тебя сюда считать мои убытки, — продолжает он. — А оказалось, что твой убыток и мой — одна строка. Я не знал. Знал бы — всё равно привёз бы, врать не стану. Но хотя бы не думал бы, что просто удачно купил себе счетовода.

— Вы и купили удачно, ваша милость, — говорю я, и голос всё-таки выдаёт меня самую малость. — Одно другому не мешает.

Он усмехается, но глаза не смеются. Мы стоим по разные стороны стола, заваленного бумагами, из-за которых нас обоих хотят убить, и я вдруг понимаю, что впервые за очень долгое время я не одна. Что нас теперь двое против одной руки, и это меняет весь мой счёт.

Прежде чем спрятать бумаги и разойтись, мы делаем то, ради чего, наверное, и стоило пережить пожар. Садимся за один стол и складываем два наших счёта в один. Я выкладываю всё, что знаю про Северину, про Обитель, про лекаря с отварами, про цифру, которую Агнесса вывела на моей голове.

Он выкладывает всё, что знает про Скейна. Как тот за несколько лет подгрёб под себя перевозы. Женился на дочери казначея — теперь у него в столице всюду свои уши. Из мирного соседа превратился в главную угрозу дому Вардис. Порознь мы оба целый год ходили вокруг своей беды и не видели её целиком. Вместе картина складывается за один вечер, и картина эта простая.

Скейну мало отобрать у Вардиса откупа. Ему нужно, чтобы дом пал совсем, без наследника и без спора, чтобы земли и варницы отошли к тому, кто окажется рядом с пустой рукой. А рядом всегда оказывается он.

— Значит, живой наследник ему поперёк горла, — говорю я, глядя на разложенные бумаги. — И живой счетовод, который умеет читать его работу, тоже.

— Значит, — соглашается Дамиан. — Нас с тобой он списал бы одной строкой, если б мог.

— Пусть попробует. — Я собираю бумаги в стопку, ровняю края, и от этого простого движения мне спокойнее. — Он привык иметь дело с теми, кто ведёт счёт кое-как. А мы ведём хорошо. У него длинная рука, ваша милость, но и у длинной руки есть слабое место — там, где она держит перо. Найдём его — и сломаем.

Он обходит стол. Я слежу за ним и не отступаю — привычка не отступать перед ним уже вошла в кровь. Он останавливается совсем близко, поднимает руку и на этот раз не роняет её на полпути: пальцы ложатся мне под подбородок и приподнимают лицо — осторожно, совсем не так, как в тот первый раз во дворе Обители. Будто он спрашивает, а не приказывает.

— Ты сказала, страх держишь отдельно от дела, — говорит он тихо. — А это ты куда денешь?

Я знаю, о чём он. Знаю и не отвечаю, потому что честного ответа у меня нет, а нечестный он раскусит. Между нами повисает нечто такое, чему я пока не могу дать даже толкового определения.

А потом я делаю то, что умею лучше всего, прикрываюсь цифрами и фактами…

— Туда же, ваша милость, — говорю я и мягко отвожу его руку. — В отдельный столбец. Пока враг жив, всё остальное подождёт. Разберёмся с ним, сочтём и это.

Он отпускает меня. И, кажется, в его взгляде что-то меняется. Там больше нет досады, а скорее что-то похожее на уважение, будто я прошла проверку, о которой и сама толком не знала.

— Сочтём, — говорит он.

Он выходит, но у самой двери оборачивается.

— Плащ оставь себе, — он усмехается краешком губ. — Тебе он идёт больше, чем мне.

И это, кажется, первое, что он сказал мне просто так, не по делу и не в оплату услуги. Я стою посреди кабинета с чужим тёплым плащом на плечах, и мне надо бы радоваться: враг наконец обрёл имя и лицо, дело сдвинулось. А я вместо этого слушаю, как затихают его шаги, и напоминаю себе, что считать положено цифры, а не никак не шаги.