Тишину сменяет шум, резкий, злой. Судья стучит по столу, требуя порядка, но я вижу — он услышал, и услышал зал. Северина белеет до синевы. Она поняла раньше прочих: бумага, которой её только что спасали, легла петлёй на её же шею. Тот купец с первого ряда смотрит на неё уже с открытым отвращением.

— И это не всё, ваша честь. — Я не даю тишине вернуться, потому что паузой в таком зале пользуется тот, кто сильнее, а сильнее пока не я. — Опекунша моя — вдова средней руки. У неё нет и не было денег ни на такой заказ, ни на дорогих стряпчих, что переписали книги, ни на то, чтобы полгода спустя вытащить «мёртвую» в королевский суд. Всё это стоит целого состояния. За неё платил другой. Я мешала ему не как падчерица. Я мешала ему как счетовод — как человек, что умеет читать книги и знает, откуда у одного южного дома чистые деньги делаются из грязных.

— И у вас есть чем это подтвердить? — Судья подаётся вперёд.

— Есть.

Я достаю из подкладки платья письмо. То самое.

— Это перехвачено три дня назад, при передаче, у человека, что двадцать лет доносил на дом Вардис из самого сердца дома. Писано тому, кто платил доносчику. Взгляните на подпись внизу, ваша честь. Там нет имени. Там знак.

Я подаю письмо служителю, тот несёт его судье. И впервые за весь этот день я поворачиваюсь и смотрю прямо на Скейна.

Он не двигается. Лицо всё то же, ровное, вежливое. Но зрачки на один удар сердца становятся у́же. Совсем чуть-чуть. Я бы не заметила, если бы не следила за ним нарочно. Первая трещина, что я вижу в нём за весь день. Он не знал, что письмо у меня. И уж точно не думал, что я выложу его здесь, вслух, при короне.

Судья смотрит на знак внизу листа. И вот теперь его гладкое лицо меняется по-настоящему. Три волнистые черты, над ними корона. Этот знак в королевстве знает всякий, кто хоть раз возил товар южными трактами. Судья медленно поднимает глаза на человека у колонны.

— Лорд Скейн. Это ваш знак.

Зал замирает.

— Мой знак стоит на тысяче грамот по всему югу, ваша честь. — Скейн не повышает голоса ни на волос. — Клочок бумаги без имени, добытый неведомо как и неведомо у кого, доказывает лишь, что у обвиняемой богатое воображение и хороший поставщик поддельных писем. На месте суда я не стал бы позорить корону, принимая подобное всерьёз.

Сказано гладко. Но что-то в зале уже сдвинулось, и назад его не вернуть. Я слышу это по шёпоту на скамьях, по тому, как двое стряпчих, что сидели ближе всех к колонне, отодвинулись от неё на пол-локтя. Знак увидели все.

Судья молчит долго. Я вижу, в каком он капкане: с одной стороны бумаги Обители, по которым я мертва; с другой — мой счёт, по которому эти бумаги суть заказ убийства; с третьей — письмо со знаком одного из первых людей юга, которое либо грубая подделка, либо государственное дело. Ни одно из трёх не решить ударом молотка за один день.

— Суд не выносит решения по делу, в котором всплыли обвинения подобной тяжести, — говорит он наконец, осторожно, будто пробуя ногой лёд. — Обвинение в подлоге против вдовы Хартвуд. Обвинение в заказе смерти. И письмо, затрагивающее имя, которое я не стану называть без доказательств. Всё это выходит далеко за пределы купеческой тяжбы. Дело передаётся выше. Слушание отложено.

Отложено. Не выиграно. Отложено. Но и это значит, что сегодня меня не вернут в Обитель беглой покойницей, не выдадут самозванкой, не повесят воровкой. Сегодня я выхожу отсюда живой и всё ещё Талией Хартвуд. По нынешним моим меркам это победа, каких давно не было.

Меня выводят той же боковой дверью. У самого выхода дорогу мне на миг заступает Скейн — будто случайно, будто просто оказался на пути. Стражники подаются вперёд, но он уже отступает на полшага и показывает пустые ладони: я мимо, я ничего.

— Ловко, — говорит он тихо, мне одной. Вблизи голос ещё приятнее, и оттого хуже. — Право, ловко. Давно не встречал, чтобы бумагу читали так, как вы. Отец ваш был толковый купец. Вы, дитя, талантливее его. — Он склоняет голову набок, разглядывая меня, как разглядывают строку, в которой ищут ошибку. — Жаль. Я оплатил вашу смерть один раз и счёл дело закрытым. Хорошая работа не должна пропадать. Я не люблю незакрытых счетов, госпожа Хартвуд. И вы, я вижу, тоже. В этом мы схожи больше, чем вам хотелось бы.

Договорить он не успевает. Между нами оказывается Дамиан — молча, одним плечом, оттесняя меня себе за спину. Два дракона встают друг против друга в дверях королевского суда, и воздух между ними густеет так, что стражники пятятся сами собой.

— Вардис. — Скейн улыбается краем рта. — Прекрасно выглядите для человека, чей дом я хороню уже пятый год. И как трогательно вы печётесь о чужой купеческой дочери. Не много ли хлопот для простой свидетельницы?

Дамиан не отвечает. Но я вижу, чего ему стоит это молчание, и вижу, куда смотрит Скейн: не на него — на нас двоих. На то, как близко я стою за его плечом. На руку Дамиана, что легла поперёк, отгораживая меня. Он ищет. Прощупывает, как прощупывают стену, отыскивая, где кладка слабее.

Нас разводят. Скейн уходит первым, не оборачиваясь, постукивая тростью, ровный и спокойный, будто ничего не было.

А я стою за плечом Дамиана и складываю. Про метку Скейн ещё не знает — это я вижу по нему ясно. Но он увидел сегодня достаточно, чтобы начать искать, что связывает дракона Соляного Предела с мёртвой купеческой дочерью крепче, чем общее дело. До сегодняшнего дня он работал в тени — пером, ядом, чужими руками. Я вытащила его на свет при всей короне. А человек, у которого отняли тихий путь, идёт коротким.

Так, Талия. Ты замахнулась на самого крупного зверя в этом лесу и попала. Теперь считай, сколько у тебя времени, прежде чем он развернётся. И моли всех богов, чтобы он не додумался прежде срока, где именно ты теперь уязвима.

Северина зовёт меня на другой день после суда.

Записку приносит служитель королевской тюрьмы, куда её увели прямо из зала: подлог доказан при всех, и до высокого разбирательства вдову держат под замком. На клочке дешёвой бумаги три слова, кривым, дрожащим почерком: «Приди. Прошу. Северина». Ни «дитя», ни «дочка», ни капли прежней ласки. Уже кое-что.

Дамиан против.

— Это ловушка. Или приманка. Она хочет выманить тебя из-под моей руки.

— Она под замком, ваша милость. Выманивать меня ей некуда. — Я складываю записку. — Женщина, что полгода назад торговала мной, как мешком соли, пишет мне «прошу». Так пишут, когда больше писать некому. Я хочу услышать, что она скажет.

Он едет со мной и ждёт в коридоре, со своими людьми: дальше меня не пускают. Свидание с глазу на глаз, так просила вдова.

Камера у Северины отдельная и не из худших — за деньги и под замком живут по-разному, а чужие деньги у неё ещё не все вышли. Но женщина, что поднимается мне навстречу с топчана, на прежнюю Северину не похожа. Платье измято, волосы не убраны, и лицо, которое она полжизни держала гладким и скорбным, обвисло и постарело за одну ночь на десять лет.

Мы смотрим друг на друга через тесную камеру. Я не сажусь. Она не предлагает.

— Пришла, — говорит она наконец. Голос сел. — Я думала, не придёшь.

— Что тебе нужно.

Она облизывает сухие губы.

— Мне нужно жить, Талия. — Просто, без обиняков, будто выкладывает товар на прилавок. — Меня повесят. За подлог, за твою «смерть», за всё. А если не повесят по суду, я не доживу до суда. Ты видела вчера, как он от меня отвернулся. Скейн. Я ему больше не нужна, а он не оставляет ненужных.

Я жду. Это я знаю и без неё.

— Ты пришла, — продолжает Северина, — значит, тебе что-то от меня надо. А мне надо от тебя. Значит, торг. Ты ведь любишь торг. Вся в отца.

— Не поминай отца.

Что-то в моём голосе. Она вскидывает на меня глаза и понимает: вот он, её товар. Единственный, что у неё остался.

— Хорошо, — говорю я, и говорю ровно, чего мне это стоит, знаю только я. — Торг. Но сначала не про тебя. Про отца. Ты его убила?