— Уводите, — коротко говорит Атрел, и Скейна уводят.

Дальше делается то, что делают всегда после: считают живых, вяжут уцелевших, выносят мёртвых. Люди Атрела снимают со стола короб со склянками и опечатывают его при свидетелях. Фенна сажают в углу, дают тряпицу к лицу и ставят над ним двоих — не как пленного, как товар, который теперь дорог.

А я сижу на каменном полу посреди этой залы и держу голову Дамиана у себя на коленях.

Стрел в нём девять. Я вынимаю те, что вышли неглубоко, и зажимаю ладонями то, что течёт, и рук у меня по-прежнему две. Он то приходит в себя, то уходит. Когда приходит, находит меня глазами и молчит, потому что говорить ему уже нечем.

— Лекаря, — говорю я в залу. — Мессир, у вас есть при людях лекарь?

— Есть. — Атрел кивает одному из своих, и человек с сумкой опускается рядом со мной на колени.

Он работает молча и быстро, и я вижу по его рукам, что дело он знает. Потом поднимает голову.

— Мессир. Тут не по моей части. Кровь у него не сворачивается как надо, и жар не тот, что у людей. Я не знаю, сколько ему класть маку и сколько он вынесет. Такого я не лечил ни разу.

— А кто лечил, — говорит Атрел.

Я оборачиваюсь и смотрю в угол, где сидит с тряпицей у лица человек, что двадцать лет варил зелья на драконью кровь.

— Мэтр Фенн, — говорю я.

Все в зале смотрят на него. Он опускает тряпицу, глядит на меня своими блёклыми глазами, и я не знаю, что у него сейчас в голове, и знать не хочу, мне некогда.

— Мэтр. Вы гасили в нём огонь. Значит, знаете, как его вернуть.

— Знаю, — говорит Фенн ровно.

— Тогда идите сюда и работайте. — Я гляжу ему в лицо. — Вы сегодня посчитали правильно один раз. Считайте и второй: живой дракон, которого вы вытащили при королевском дознавателе, стоит вам головы, а мёртвый — петли.

Фенн поднимается, отряхивает колени и подходит, и люди Атрела расступаются.

Он опускается рядом, берёт запястье Дамиана, слушает, приподнимает ему веко. Потом смотрит на меня.

— Кромка вашей метки, госпожа, — говорит он. — Покажите.

Так, Талия. Считай.

Скейн жив, но взят при короне, в собственном доме, с похищенным свидетелем и с зельем на драконью кровь. Живой лекарь есть. Восемь живых свидетелей есть. Дракон жив — пока.

А больше ты нынче ничего не сосчитаешь, потому что руки у тебя в чужой крови и ходят ходуном, и та тонкая струна под кожей, что весь этот год дрожала и звала, вдруг сделалась очень слабой.

Я поворачиваю запястье к свету, и Фенн долго смотрит на метку, не притрагиваясь.

— Плохо, — говорит он наконец. — Кромка была горячая, а теперь стынет. Он уходит, госпожа.

— Так держите его.

— Мне нечем. — Фенн садится на пятки. — Я умею гасить, а не разжигать. Зелье моё сошло, огня в нём осталось на донышке, и то донышко течёт из девяти дыр. Человека с такими дырами я бы зашил и отпоил маком. А его нельзя: он не человек, у него от мака сердце встанет. Ему нужен собственный огонь, а брать его неоткуда.

— А брать его есть откуда. — Я не узнаю своего голоса. — У меня.

Фенн поднимает на меня блёклые глаза.

— Вы про метку.

— Я про метку. Она горела, когда мне грозила смерть, и звала его через полгорода. Она не просто нитка, мэтр. По ней ходит. — Я подсовываю ладонь Дамиану под затылок, потому что голова у него запрокидывается. — Вы двадцать лет варите на драконью кровь. Вы про эту связь знаете больше всех в королевстве. Так говорите: можно по ней отдать?

Он молчит. Атрел стоит над нами и тоже молчит, и вся зала молчит.

— В хрониках писано, что можно, — говорит наконец Фенн. — Только там же писано, чем это кончается для той, что отдаёт. Связь берёт не по мерке, госпожа. Она берёт, сколько понадобится. Ей всё равно, останется у вас на донышке или не останется вовсе.

— Сколько ему надо?

— Не знаю. — Он смотрит на Дамиана, потом снова на меня, и впервые за все наши разговоры в его голосе появляется что-то живое. — И никто не знает. Оттого я вам и не советую. Я человек счёта, госпожа, вы сами это во мне разглядели. Так вот вам мой счёт: вы отдаёте неизвестно сколько за то, что, может статься, всё равно не вытянет. Плохая сделка. Я бы не пошёл.

— Вы бы не пошли, — соглашаюсь я. — Что мне делать?

Фенн смотрит на меня ещё миг. Потом лезет в свою сумку.

— Дайте руку.

Он режет мне запястье поперёк метки — коротко, неглубоко, привычной рукой, и от этого больно куда меньше, чем я боялась. Потом берёт руку Дамиана и режет так же, по его следу. И складывает наши запястья, кромка к кромке, и сверху обвязывает тряпицей, туго, чтобы держалось.

— Вот и всё, что я умею, — говорит он. — Дальше не от меня.

Сперва не происходит ничего.

Я сижу на каменном полу, держу его голову на коленях, наши руки связаны тряпицей, и в зале кто-то ходит, кто-то выносит, кто-то говорит вполголоса. Дамиан дышит редко и мелко, и с каждым разом промежуток длиннее.

А потом метка под тряпицей просыпается.

Она не жжёт, как жгла в переулке или на набережной. Она тянет. Будто в запястье открыли отверстие, и через него, ровно и жадно, из меня начинает уходить тепло. Сперва из руки. Потом из плеча. Потом откуда-то из-под рёбер, изнутри, из того места, где у человека, должно быть, и лежит его собственное донышко.

Мне делается холодно.

Не как в келье, когда сырость и мокрый тюфяк. Иначе, глубже. Так, будто в комнате одну за другой гасят свечи, и с каждой погашенной свечой отходит на шаг сама комната.

— Госпожа. — Голос Фенна доносится издалека, будто из-за двери. — Госпожа, вы бледнеете. Довольно, я разрежу.

— Не смейте, — говорю я. Губы плохо слушаются.

Я смотрю на Дамиана. Лицо у него всё ещё серое, но на скулах проступает цвет, и дыхание выравнивается — я слышу это, потому что ухом почти лежу на его виске. Идёт. Оно идёт по нитке, всё, что у меня было.

— Ещё, — говорю я в пустоту. — Бери ещё.

Холод поднимается выше. Зала вокруг делается тихой и далёкой. Я вижу, как Атрел опускается на одно колено рядом, вижу, как шевелятся его губы, и не разбираю слов. Я цепляюсь за то, что осталось: за тяжесть его головы на коленях, за тряпицу на запястье, за то, как под моей ладонью у него на шее толкается жилка. Толкается ровнее. Ещё ровнее.

Так, Талия. Считай, пока умеешь считать. Раз. Два. Три.

На седьмом я сбиваюсь.

На двенадцатом мне кажется, что я в келье и что за отдушиной наверху скрипит перо, и голос матушки Агнессы диктует сумму, и я хочу вспомнить эту сумму и не могу.

А потом рука под моей ладонью вдруг делается горячей.

Не тёплой. Горячей, тем самым живым, звериным жаром, который я узнала бы среди тысячи. Тряпица на запястьях дымится, и Фенн ругается, кто-то её сдирает, и я слышу над собой:

— Талия.

Он говорит это сам. Своим голосом.

Я открываю глаза — оказывается, они были закрыты — и вижу его лицо близко-близко. Золото в глазах живое, ровное. И такая ярость в этом золоте, что мне впору испугаться.

— Что ты сделала, — говорит он.

— Отдала должок, ваша милость. — Голос у меня чужой, тонкий. — Вы за меня в огонь. Я за вас в холод. Мы квиты.

Он берёт моё лицо в ладони, и ладони эти горячие, и от них по мне идёт тепло, и я только теперь понимаю, до чего мне было холодно.

— Мы не квиты, — говорит он. — Мы никогда не будем квиты, слышишь? Ты чуть не ушла. Я чувствовал, как ты уходишь, и ничего не мог.

— Зато я могла. — Я улыбаюсь и не чувствую своей улыбки. — Первый раз за весь год я могла, а не считала. Знаете, ваша милость, это оказалось так просто. Я всё думала, где у меня уязвимое место. Скейн его весь ужин искал, и я вместе с ним. — Меня начинает трясти, и я не могу остановить. — А оно вот. У меня на коленях лежало.

Он не отвечает. Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь ему в шею, в кровь, в порванную рубаху, и вот тут меня наконец прорывает — впервые за весь этот год, за Обитель, за отца, за Юста, за подвал и за нижнюю залу. Я реву в голос, некрасиво, как ревут дети, и мне всё равно, что нас видят восемь человек и королевский дознаватель.