Он держит и молчит. Молчать он умеет лучше всех, кого я знаю.

Когда меня отпускает, зала снова делается обычной: битое стекло, вынесенные тела, люди Атрела с носилками у порога.

Мессир Атрел стоит в двух шагах, отвернувшись, и вид у него подчёркнуто занятой. Он ждал, пока я закончу. За это я, пожалуй, буду вспоминать его добром.

— Госпожа Хартвуд, — говорит он, когда я поднимаю голову. — Мне нужно ваше слово, и нужно сейчас, пока свежо. Что вы видели в этой зале.

— Стол, — говорю я и вытираю лицо рукавом. — На столе короб и двенадцать стрел с зельем на драконью кровь. Восемь стрелков по углам. Меня, посаженную посреди залы на виду, чтобы приманить. Два листа: отречение от откупов и признание в набеге, писанные заранее, до того как меня привезли. Их писали не в горячке, мессир. Их писали за столом, спокойно, за несколько дней.

Атрел кивает своему писцу, и тот скрипит пером.

— Оба листа у вас?

— Первый Дамиан подписал. Он лежал вон там. — Я оглядываюсь и вижу бумагу на полу, у опрокинутого стула, с бурым следом поперёк. — Возьмите его, мессир. Он подписан под кандалами, при зелье, ради моей жизни. Такая подпись стоит меньше, чем бумага под ней, — и она же лучшая улика против того, кто её вытребовал.

— Вы и теперь считаете. — Атрел наконец поворачивается ко мне.

— Больше я ничего не умею, мессир.

Он берёт бумагу сам, двумя пальцами, и разглядывает след поперёк подписи.

— Лорд Скейн взят под стражу и повезён в королевскую тюрьму, — говорит он. — Ту самую, где отравили вашу мачеху. На этот раз я посадил в коридор своих людей и запретил впускать кого бы то ни было, включая тюремного лекаря. Мёртвый Скейн мне не нужен, госпожа Хартвуд. Мёртвый он закроет собой всё, что за ним тянется, а тянется за ним, чую, полкоролевства.

— И правильно, мессир. — Я поднимаюсь на ноги, держась за плечо Дамиана. Пол под ногами качается. — Только вы кое-что упустили.

— Что же?

— Его дом. — Я гляжу на опечатанный короб со склянками. — Скейн взят. Люди его взяты. Лекарь его теперь ваш. А там, на Медных Трактах, в его конторах и замке, стоят его счётные книги. Те самые, до которых меня не пустили. Пошлите за ними сегодня же, мессир. Не завтра. Сегодня. Потому что нынче к утру весь юг узнает, что хозяина взяли, а первое, что делает в такой день верный управитель, — топит печь.

Атрел смотрит на меня долго. Потом коротко кивает и оборачивается к своим.

— Орм. Возьми двадцать человек и скачи на юг. Опечатать всё, что найдёшь писаного. Печи заливать водой. — Он снова поворачивается ко мне. — А вы, госпожа Хартвуд, поедете следом, как только сможете держаться в седле. Читать их будете вы. У короны нет никого, кто прочтёт лучше.

Я хочу ответить и не успеваю.

Пол наконец уходит из-под ног, зала кренится набок, и последнее, что я вижу, — как Дамиан, сам едва живой, ловит меня у самой земли.

Три дня я лежу пластом и злюсь на себя за каждый из них.

Нас поселили не на прежнем подворье, а в доме, что корона держит для своих свидетелей: два этажа, глухой двор, стража у ворот и никаких чужих. Ханна сказала бы, что дом хороший. Ханна много чего сказала бы, если б не сидела теперь под замком в другом конце города.

Встаю я на четвёртый день. Ноги держат плохо, руки трясутся, но держат и ходят, а больше мне ничего и не надо. Первым делом иду к нему.

Дамиан лежит этажом ниже, и лежит куда хуже моего: девять дыр не проходят за три дня даже у драконов. Фенн, приставленный к нему королевским приказом и стражей, меняет ему повязки утром и вечером и, кажется, всерьёз увлёкся: я слышу, как он бормочет над ним про жар и кровь, будто над редким зельем.

— Как он, мэтр?

— Живой, — говорит Фенн, не оборачиваясь. — И, чего я не ожидал, идёт на поправку скорее, чем шёл бы человек. Огонь у него полный, я не пойму отчего.

— Оттого что вы меня резали не зря.

— Оттого. — Он наконец поворачивается ко мне и оглядывает с ног до головы своим блёклым взглядом. — А вы, госпожа, зря встали. Вам бы месяц лежать. У вас теперь до конца дней будет мёрзнуть та рука, попомните.

— Переживу.

— Переживёте. — Он снова берётся за тряпицы. — Вы, госпожа, из тех, кто переживает всё, а после сидит и считает, во сколько это встало.

Дамиан спит, и я сижу рядом, пока он спит, и это лучшие полчаса за всю неделю.

Гонец от Атрела приходит на пятый день.

Успели. Орм с двадцатью людьми домчал до Медных Трактов за двое суток, загнав четырёх лошадей, и застал в замке ровно то, что я и говорила: печь в счётной комнате топилась вторые сутки, при ней сидел управитель, и рядом с ним стояли три корзины бумаг, разобранных по годам. Полторы корзины он сжечь успел. Полторы Орм отбил и залил водой прямо в устье печи.

Управителя взяли. Всё, что уцелело, свезли в столицу под королевской печатью.

— Мессир Атрел просит вас в канцелярию, — говорит гонец. — Как только сможете идти.

Я иду в тот же час.

Канцелярия дознания — длинная комната с высокими окнами, и на всю её длину составлены столы, и на столах лежит то, ради чего я год ломала себе шею. Книги дома Скейна. Приходные, расходные, откупные. Векселя конторы Кальбеков, изъятые вместе с самим Кальбеком. Реестры, письма, описи. Часть обгорелая по краям, часть мокрая, разложенная сушиться листами.

Я останавливаюсь в дверях, и у меня перехватывает дыхание, и это не от слабости.

— Ну вот, госпожа Хартвуд, — говорит Атрел. — Читайте. Вы просили.

Я сажусь за первый стол и беру первую книгу.

И читаю четыре дня, с рассвета до темноты, отрываясь только на то, чтобы поесть и поспать, потому что Фенн грозится пожаловаться Дамиану. Писец Атрела сидит напротив и записывает за мной всё, что я говорю вслух. Говорю я много.

Скейн вёл книги хорошо. Так хорошо, что читать их — удовольствие: чистый почерк, ровные столбцы, ни клякс, ни подтёрок. Он и не думал их прятать. Он держал их в порядке, потому что порядок и был его оружием, а прятался он не в книгах — прятался он между книгами, в том зазоре, где кончается одна и начинается другая.

Вот его приход по Медным Трактам, чистый, законный, с уплатой в казну. Вот его расход. А вот отдельная книжица, тонкая, в чёрном переплёте, где столбцы без имён: одни числа и пометы. «На гроннское дело». «На столичное». «На известное». Сама по себе она ничего не доказывает.

Зато рядом лежат векселя Кальбеков. И, если положить их встык, месяц к месяцу, выходит вот что: всякий раз, как в чёрной книжице появляется «известное», у Кальбеков в тот же месяц уходит ровно та же сумма — и уходит она людям, чьи имена мне теперь знакомы. Чиновнику казённой аптеки. Старшине Ортвину. Настоятельнице обители. Лекарю по имени Фенн.

— Мессир, — говорю я, не поднимая головы. — Идите сюда. Я нашла, чем он платил.

Атрел подходит и стоит у меня за спиной час.

— Вот его чёрная книжица, — говорю я. — Он в ней честен до последнего гроша, оттого что вёл её для себя. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму, тем же числом. Вот, кому вексель ушёл. Так делается тридцать раз за три года, мессир. Тридцать. Совпадений столько не бывает даже у везучих.

— Это уже не ряд трупов, — тихо говорит Атрел.

— Это счёт, мессир. Обычный купеческий счёт. Он всю жизнь платил за смерти, за подписи, за поджоги, за суд — и всякий раз аккуратно записывал. Он ведь купец. Купец не может не записать расход, у него рука не поднимется. — Я откидываюсь на спинку и наконец разгибаю спину. — Он и погорел на том, на чём горят все. На собственной аккуратности.

Пятая книга оказывается тем, чего я не ждала.

Это старая расходная, за прошлые годы, где записаны не откупы и не тракты, а мелочи: жалованье, содержание, вклады. Я листаю её быстро, потому что мелочь мне не нужна, и почти пропускаю ту строку.