— Хорошая сделка, лорд Скейн, — говорю я наконец. — Только неполная. Вы предлагаете мне обменять доказательства на старика, а я приехала не менять. Я приехала забрать. И то, и другое. По этой вот бумаге.

Улыбка сходит с его лица. Впервые.

— Вы не поняли, госпожа Хартвуд, — говорит он тихо. — Здесь моя земля. Ваша бумага стоит ровно столько, сколько я решу ей отмерить.

— Здесь ваша земля, — соглашаюсь я. — А в семи днях пути королевский суд, где вас ждёт его величество. И вопрос у вас, лорд Скейн, простой, купеческий: что дешевле. Отдать мне старика и книги по закону, оставшись перед короной чистым хотя бы с виду, — или убить нас всех вместе с королевскими приставами на своей земле и явиться на суд уже не соседом, что перебивал откупа, а мятежником, что поднял руку на волю короля. Считайте, лорд Скейн. Вы это умеете. На это я и рассчитываю.

Скейн считает долго.

Я вижу это по его лицу, гладкому и спокойному, за которым идёт та же работа, что всегда идёт у меня. Он взвешивает: старика и книги против короны и мятежа, синицу в руке против журавля на плахе. В этом счёте он не привык проигрывать, но дураком никогда не был, а только дурак сейчас и мог бы приказать зарезать нас при королевских приставах.

— Забавно, — говорит он наконец, и голос ровный, будто ничего не сдвинулось. — Я оплатил вашу смерть, а вы явились ко мне домой читать мне мораль о выгоде. Ваш отец гордился бы. — Он поднимается. — Хорошо. По вашей бумаге. Забирайте старика, забирайте книги. Я не стану марать имя мятежом за неделю до суда, вы верно рассчитали, это слишком дорого. Но не думайте, госпожа Хартвуд, что вы выиграли. Вы лишь перенесли свой проигрыш на семь дней вперёд, в зал, где я сильнее.

Он кивает управителю, и Юста приводят. Старик держится, хоть и бледен, хоть и трясутся руки сильнее прежнего; увидев меня, он вскидывается, хочет что-то сказать, но я коротко качаю головой — молчи. Рядом кладут на стол его книги, те самые, потёртые, с рыжими корешками. Целые. Приставы описывают их по форме, лист за листом, а Скейн смотрит на это с лёгкой усмешкой человека, что отдаёт мелочь, лишь бы сохранить главное.

Он думает, что отдаёт мелочь. В этом его ошибка.

— Благодарю, лорд Скейн, — говорю я, когда опись закончена. — И раз уж мы действуем по бумаге, а бумага велит изъять улики по делу, — я разворачиваю предписание на той строке, что вписала не зря, — я обязана осмотреть и прочие книги вашего дома. На предмет тех самых откупов, что значатся в деле. Приставы подтвердят: предписание короны даёт мне это право на землях ответчика.

Тишина в зале делается другой.

— Что, — очень тихо говорит Скейн.

— Ваши счётные книги, лорд Скейн. Приходные, расходные, откупные. — Я не повышаю голоса, говорю так же ровно, как он сам говорил мне про вино. — Дело о трёх смертях тянет за собой дело о деньгах: чем платили Северине, чем платили доносчику, откуда шли деньги через контору Кальбеков. Корона велит проследить эти деньги до истока, а исток здесь, в ваших книгах. Я приехала не только за стариком, лорд Скейн. Я приехала прочесть ваш дом.

Скейн смотрит на меня, и я впервые вижу в его светлых глазах не вежливое любопытство, а ярость — холодную, безмолвную, ту самую, что я знаю по себе и по Дамиану. Он понял. Понял, что старика и книги я вырвала у него не как добычу, а как ключ, и что дверь, которую он сам открыл, заманивая меня в дом, я теперь не дам ему закрыть.

— Вон отсюда, — говорит он. Голос не дрогнул, но костяшки на трости побелели. — Старика и книги я отдал, больше вы в моём доме не получите ничего, бумага там или не бумага. Пробуйте — и я, так и быть, заплачу за мятеж. Возможно, оно того стоит.

И вот тут вступает Дамиан.

Он молчал всё это время, стоял у меня за плечом тенью, и Скейн, увлечённый торгом со мной, почти забыл о нём. Напрасно забыл. Дамиан делает шаг вперёд, и в зале разом холодает, свечи припадают к фитилям, а по краю кубков затягивается тонкая ледяная корка.

— Заплатишь за мятеж, — повторяет Дамиан негромко. — Что ж. Тогда и я перестану платить за мир. Двадцать лет ты валил мой дом пером, зная, что я не отвечу когтем, потому что за коготь король снимет с меня голову. Ты прятался за это, как за щит. — Он делает ещё шаг. — А теперь послушай, Валард. Тронешь королевских приставов — король снимет голову и с тебя. И тогда между нами не останется разницы: двое мятежных драконов, и всё старое, откупа, грамоты, суды, разом станет неважным. Останется только одно — кто из нас двоих встанет с земли, когда всё догорит. Хочешь проверить, кто? Я хочу. Двадцать лет хочу.

Двое драконов стоят друг против друга через длинный стол, и воздух между ними такой, что приставы жмутся к стенам, а управитель пятится к двери. Я стою между ними, у самой кромки этого холода и этого жара, и не двигаюсь, потому что теперь мой черёд считать за всех троих.

— Лорд Скейн, — говорю я в эту звенящую тишину, и оба дракона слышат меня, хоть я и не повышаю голоса. — Не доводите до того, чего он хочет. Ему нужен ваш коготь. Дайте коготь — и вы оба на плахе, а я на этом ничего не выиграю, кроме двух мёртвых драконов, а они мне ни к чему. Мне нужны ваши книги, а книги когтем не берут. — Я поворачиваюсь к нему всем телом. — Вот мой встречный торг, последний. Я не стану сегодня читать ваш дом, уберу бумагу, уеду со стариком и с тем, что мне отдано по описи. А вы за это отпустите нас с миром и все семь дней до суда не поднимете ни руки, ни пера. И встретимся в зале. Вы там сильны, вы сами сказали. Вот и проверим, чья сила крепче, ваша в зале или моя в книгах. По-честному, без когтя и без яда.

Скейн смотрит на меня долго. Он понимает, что я предлагаю ему выход, единственный, при котором он не теряет голову сегодня, и понимает, что предлагаю я его не из милости, а потому, что мне и вправду не нужны два мёртвых дракона. Мне нужен один живой — засуженный по закону, с отнятыми откупами, которые вернутся Вардису. Я не мщу ему. Я его разоряю. Ровно так, как он разорял других.

— Вы страшный человек, госпожа Хартвуд, — говорит он наконец, и в голосе его впервые слышится что-то похожее на уважение. — Страшнее любого дракона. Дракон убьёт и уйдёт, а вы сначала всё сосчитаете.

— Я купеческая дочь, лорд Скейн. Мы не убиваем. Мы взыскиваем.

Он опускается в кресло, долго выдыхает — и снова гладкое лицо, снова хозяин, что проиграл малое, лишь бы сберечь возможность отыграть большое.

— По рукам, — говорит он. — Семь дней. Забирайте старика и уезжайте. Встретимся в зале. — Он поднимает кубок, что простоял нетронутым весь разговор, и салютует мне одной. — За достойного противника. Давно у меня такого не было.

Мы уезжаем на рассвете. Юст едет между мной и Дамианом, кутаясь в чужой плащ, живой, а его настоящие книги, описанные приставами, лежат в седельной суме под королевской печатью. Замок Скейна оседает за спиной, светлый, богатый, полный непрочитанных книг, до которых я не добралась в этот раз.

— Ты могла его дожать, — говорит Дамиан тихо, когда тракт уводит нас в лес. — Там, с бумагой. Он ведь был готов заплатить за мятеж. Ещё немного — и он бы сорвался, и я бы…

— И вы бы сцепились когтями, и один из вас не встал бы, — заканчиваю я. — А второго казнил бы король. Я приехала не за этим, ваша милость. Мёртвый Скейн не вернёт мне ничего: ни отца, ни лавку, ни ваши откупа. А живой Скейн, засуженный в королевском зале, вернёт вам всё, что отнял. По грамоте, по закону, с процентами. — Я поправляю суму с книгами. — Убить его — это его способ. А я всю дорогу твержу вам одно: мы не бьём его коготь на коготь. Мы бьём его тем, чего у него нет. Терпением.

Дамиан долго молчит. Потом протягивает руку через седло и накрывает мою, ту, что лежит на суме с книгами.

— Семь дней, — говорит он.

— Семь дней, — соглашаюсь я. — А потом я прочту его вслух, при короле, от первой строки до последней.

Так, Талия. Ты въехала в самое сердце его силы, забрала своё и вышла живой, не пролив ни капли крови. Осталась малость: дожить до зала и не дать ему за эти семь дней придумать восьмой путь. Он ведь тоже сейчас едет и считает. И считает он хорошо.