Мы стоим так близко, что я слышу, как меняется его дыхание. Между нами больше нет ни стола, ни бумаг, ни «вашей милости». Есть только он, я и то, чему я столько дней не давала имени и чему вот-вот придётся дать.

И в эту самую секунду в дверь колотят. Кулаком, торопливо, так не стучит вежливый гость. Мы отшатываемся друг от друга прежде, чем я успеваю подумать, и Дамиан оказывается у двери первым. На пороге Ханна, простоволосая, перепуганная, держится за косяк.

— Ваша милость… Виго. Виго уехал. Час назад, через большие ворота, и с ним четверо, все верхом, все при оружии. Никому ни слова, только конюху бросил, что к вечеру вернётся.

Час назад. Я быстро складываю: час назад — это сразу после того, как в замок с утренним обозом пришла почта. Та же почта, что могла принести Виго весточку с юга. От Скейна.

Так, Талия. Считать больше нечего, всё уже сосчитано, только не тобой. Скейн получил ответ на свой вопрос. Виго получил приказ. А ты весь этот час стояла тут, у окна, забыв и про страх, и про счёт, потому что дракон отвёл прядь с твоего лица. Дорого тебе обойдётся этот час. Дай бог, чтобы не жизнью.

Виго возвращается к вечеру, как и обещал конюху, — и я знаю, зачем он вернулся, ещё прежде, чем слышу его шаги в переходе.

Весь день Дамиан не отпускает меня от себя, к моему тихому раздражению и тайному облегчению. Он удвоил стражу у моего крыла, поставил своих людей у всех дверей, послал вдогонку Виго троих.

Но Виго знает дракона не хуже, чем дракон его, и уходить от погони умеет: к сумеркам все трое возвращаются ни с чем. А в самые сумерки, когда меняется стража, — в тот самый час, что он выбрал в прошлый раз, уезжая, — Виго проваливается обратно. Только теперь внутрь.

Меня подводит собственная привычка. Я иду из кабинета к себе коротким переходом, которым хожу каждый вечер, и охранник за спиной отстаёт на десяток шагов — я сама махнула ему не идти по пятам, за день надоело ходить с провожатым, как арестованная. Десять шагов. Виго хватает и меньшего.

Он выступает из ниши у поворота, там, где темно, где я проходила сотню раз и не думала об опасности.

Я не успеваю ни закричать, ни отскочить. Успеваю только увидеть нож — короткий, для тихой работы, не для боя — и понять с той спокойной ясностью, что приходит ко мне вместо страха: вот оно. Тот самый тёмный переход, тот самый удар.

Я сама напророчила его Дамиану в первый вечер, только думала, что успею просчитать наперёд. Не успела. Я стояла у окна, а он ехал сюда.

— Ничего личного, госпожа счетовод, — говорит Виго тихо, почти виновато, и это хуже всякой злобы. — Ты хорошо считаешь. Слишком хорошо.

Он бьёт быстро, без замаха, как бьют умелые. Я всё же успеваю дёрнуться в сторону, и нож, метивший под рёбра, вспарывает рукав и обжигает предплечье длинной полосой. Боли почти нет, только жар. Я падаю спиной на стену, Виго шагает следом, чтобы поправить промах, и вот теперь мне некуда деться.

А потом переход заливает светом, живым и золотым, тем самым, что я видела в глазах Дамиана в ночь пожара. Факелы так не горят.

Он появляется в конце перехода, и от него катится волна такого жара, что стынет собственная кровь, и рёв, от которого отзываются кости. Виго оборачивается, вскидывает нож — поздно. Дамиан оказывается рядом быстрее, чем это возможно для человека, и человеческого в нём в этот миг почти не остаётся. Одно движение. Хруст. Виго оседает на пол и больше не двигается, а нож звенит по камню и откатывается к моим ногам.

И в этот самый миг, когда Дамиан подхватывает меня, оседающую по стене, когда его ладонь ложится на мою рассечённую руку, между нами вспыхивает.

Я не знаю, как это назвать. По коже под его пальцами, там, где течёт кровь, разбегается жар — не боль, другое — и сворачивается на запястье тугим тёмным узором, будто кто-то выжигает по мне тонкое клеймо раскалённой нитью. Я вскрикиваю, и Дамиан вздрагивает так же, как я, будто его прошило тем же самым.

Мы смотрим друг на друга, и в его золотых, ещё не остывших глазах я вижу не торжество спасителя. Чистый, незамутнённый ужас.

— Нет, — говорит он, и это первое его слово. Не мне — себе, в пустоту, будто отказываясь верить. — Нет. Только не ты.

— Что это? — Я держусь за запястье, где под ладонью ещё пульсирует жаром новый след, тонкий и тёмный, будто всегда там был. — Дамиан. Что со мной?

Он не отвечает сразу. Отстраняется, поднимается, и золото в его глазах гаснет, уступая тому льду, что был между нами в первый день и которого я не видела уже давно. Он смотрит на мой след, потом на свою руку — и я вижу: на его запястье проступает тот же узор, зеркальный, будто нас обоих прошили одной иглой.

— Истинная, — говорит он наконец, и слово падает тяжело, как приговор. — Ты моя истинная. Драконья пара, одна на всю жизнь, одна на весь род. То, что случается с драконом раз в сто лет, если случается вообще.

Я слышала эти сказки, все их слышали. Про то, как драконы находят одну-единственную, свою, и ради неё сворачивают горы. В сказках это звучало красиво.

— И почему же, — говорю я медленно, глядя на его окаменевшее лицо, — вы смотрите на меня так, будто вам только что вынесли смертный приговор?

— Потому что вынесли, — отвечает он. — Не мне. Тебе.

И он объясняет — коротко и жёстко. Истинная для дракона это не только сила. Это его единственное слабое место. Пока Дамиан один, у Скейна нет на него управы: дом можно разорить, откупа отнять, но самого дракона ни купить, ни сломать.

А теперь у дракона есть я. Теперь достаточно добраться до меня — и Скейн получит Дамиана целиком, со всеми когтями и всей силой, потому что дракон, потерявший истинную, не воюет. Он умирает следом или сходит с ума, и в королевстве это знает каждый, кто хоть раз держал в руках старые хроники. Скейн держал.

— Ты и так была ему нужна мёртвой, — говорит Дамиан, и голос у него ровный, страшный своей ровностью. — Как свидетель, как наследница. Это я ещё мог отвести. Но если он узнает, что ты моя истинная, он не остановится на одном Виго с ножом. Он бросит на тебя всё, что у него есть. Потому что мёртвая истинная — это не просто убитая девчонка. Это убитый дракон Соляного Предела, даром и без боя. За такое Скейн заплатит любые деньги. И заплатит быстро.

Я стою, держусь за след на запястье и считаю. Впервые за долгое время цифры складываются не в мою пользу, как ни крути. Мало того что я свидетель, которого надо убрать. Теперь я ещё и оружие против Дамиана, заряженное и наведённое на него же.

Дамиан отходит к окну и долго стоит спиной ко мне, и я вижу, как напряжены под рубашкой его плечи. Когда он оборачивается, лицо у него снова то, драконье, с которым он вошёл в трапезную Обители в первый день. Закрытое наглухо.

— Метку не спрятать и не снять, — говорит он ровно, чужим голосом. — Но о ней не должен знать никто. Ни в доме, ни за его стенами. Для всех ты по-прежнему счётная девчонка, которую я купил у настоятельницы. И для меня тоже. Так надо.

— Понимаю, — говорю я, хотя внутри что-то нехорошо сжимается. — Так безопаснее. Для нас обоих.

— Не только поэтому. — Он смотрит на меня, и на одно мгновение лёд даёт трещину, и в трещине я вижу то, что он прячет. — Я держал этот дом один. Один похоронил родителей, один считал убытки, один ждал, когда Скейн доведёт своё дело до конца. Я умею терять, Талия. Я разучился бояться потерять. А теперь у меня снова есть что. И это, — он кивает на след у меня на руке, — худшее, что могло со мной случиться. Прости. Скверный тебе достался истинный.

И, не дав мне ответить, он выходит, оставив меня в тёмном переходе — с мёртвым Виго у ног, с чужой кровью на руках и с меткой, которая только что превратила меня из свидетеля в мишень куда крупнее прежней.

Я не успеваю ничего осмыслить. Не успеваю перевязать руку, не успеваю оплакать тот час, что мы почти прожили у окна, прежде чем рухнул мир. Потому что не проходит и получаса, как в ворота Соляного Предела въезжает гонец. И это хуже, чем гонец от Скейна: гонец королевский.