Осталась вторая половина. И она, чует моё купеческое нутро, будет злее первой. Потому что теперь Скейну нечего терять тихо. Тихий путь у него отняли — король своей рукой. А человек, у которого отняли тихий путь, идёт коротким. И на коротком пути ему уже не нужен ни лекарь, ни яд, ни запертая камера.

Ему нужна только я. И то единственное, что делает меня уязвимее любого свидетеля.

Скейн зовёт нас на ужин на четвёртый день дознания, и зовёт по всем правилам.

Приглашение приходит на дорогой бумаге, с его печатью: три черты и корона. Лорд Валард Скейн просит лорда Вардиса и госпожу Хартвуд оказать ему честь. Повод указан любезно — примирение сторон перед лицом короны, дабы дознание шло мирно и по чести. Внизу приписка: будут люди мессира Атрела, всё открыто, всё при свидетелях.

Дамиан читает и бросает бумагу на стол.

— Не пойдём.

— Пойдём, — говорю я.

— Талия. — Он смотрит на меня так, будто я тронулась умом. — Он держит нас за глотку дознанием и вдруг зовёт мириться за стол. Это яд в кубке. Или нож за портьерой. Ты сама говорила: у него отняли тихий путь, значит, он ищет короткий.

— Всё так. Оттого и пойдём. — Я разглаживаю приглашение. — Он у нас на глазах, заперт в столице, под дознанием. Убить меня открыто, за собственным столом, при людях Атрела — глупость, а Скейн не глуп. Значит, ужин ему нужен не для этого. Ему нужно посмотреть на меня вблизи и что-то проверить. А мне нужно посмотреть на него. Проверок у нас с ним поровну.

— И что ты хочешь проверить?

— Насколько он близко подобрался к тому, что нельзя, чтобы он знал. — Я не говорю «метка» вслух, но Дамиан понимает. — Атрел сказал: Скейн смотрит на меня не как на угрозу, а как на находку. Я хочу понять, докопался он уже или пока только чует. За столом это видно. Человек, что знает твою слабость, ест иначе, чем тот, что только её ищет.

Дамиан долго молчит.

— Я буду рядом.

— Будете. Оттого и рискну.

Скейн принимает нас в снятом доме, каких в столице держат для приезжих лордов. Не замок, но богато: серебро, свечи в три ряда, вино, до которого никто из нас не дотронется, и он это знает и не обижается. Люди Атрела стоят по стенам, двое, как и обещано. Всё открыто. Всё вежливо.

За столом нас трое. Скейн во главе, мы с Дамианом по правую руку, рядом. Он сам разливает вино, сам пробует первым из каждого кувшина, показывая, что не отравит, и в этой показной честности больше угрозы, чем в любом ноже.

Первую половину ужина говорит он один, и говорит хорошо. О торговле, о трактах, о том, как дорожает соль. Ни слова о дознании, ни слова о суде, будто мы и вправду соседи, что случайно сошлись за столом. Дамиан молчит и не ест. Я ем понемногу, из того, что он попробовал первым, и слушаю, и жду, потому что такие люди подводят к главному не сразу.

— А знаете, госпожа Хартвуд, — говорит он наконец, отставляя кубок, — что меня в вас занимает больше всего? Не ум. Ум я встречал. Другое. — Он смотрит на меня в упор, и светлые глаза с вертикальным зрачком не мигают. — Вы приехали ко мне домой, в самое сердце моей силы, зная, что я оплатил вашу смерть. Всякий человек на вашем месте трясся бы. А вы стояли и торговались, ровно, будто за прилавком. Так стоят двое. Те, кому нечего терять. И те, за спиной у кого есть кто-то, кто не даст им упасть.

Он переводит взгляд на Дамиана. Всего на миг. И снова на меня.

— Вам, госпожа Хартвуд, терять есть что. Я навёл справки. Оставшуюся лавку, отбитых поставщиков, доброе имя, которое вы себе вернули. Человек, которому есть что терять, так не рискует собой. Если, конечно, — он делает паузу, короткую, — за его спиной не стоит тот, кто дороже всего, что можно потерять.

Вот оно. Он не ищет больше. Он проверяет догадку, вслух, глядя мне в лицо и в лицо Дамиану разом, чтобы поймать, у кого дрогнет.

Я держу лицо. Этому я училась год: над отцовской постелью, в келье, над каждым столом, где торговали моей жизнью. Я беру кусок, кладу в рот, жую и отвечаю ровно, как о ценах на воск:

— За моей спиной стоит корона, лорд Скейн. Мессир Атрел. Дознание, которое вы навлекли на себя сами. Оттого и не трясусь. Мёртвая я обрушу вас вернее, чем живая, и вы это знаете. Оттого и не трогаете. Вот и весь мой расчёт, никакой тайны.

— Разумеется, — говорит Скейн и улыбается, и я не могу прочесть, поверил или нет. — Корона. Конечно.

Дамиан рядом сидит каменный. Он не дрогнул, я вижу боковым зрением, но и Скейн видит другое: как дракон не притронулся ни к еде, ни к вину, как он всё время держит меня в поле зрения, как чуть развернут корпусом ко мне, будто прикрывает. Мелочи. Человек, которому нет дела до купеческой дочери, сидит иначе.

Скейн видит эти мелочи. Я вижу, что он их видит.

— Позвольте пример, — говорит он, и голос его делается мягче, доверительнее, тем самым, каким матушка Агнесса когда-то звала меня в тёплую комнату. — Вдова, ваша мачеха. Женщина неглупая, по-своему цепкая. Её держали за долг, за сына, за прошлое — за то, что ей было дорого. И покуда держали за дорогое, она делала всё, что велено. Так устроен всякий человек, госпожа Хартвуд. У каждого есть то, за что его можно взять. У скупца — деньги. У матери — дитя. У честного — доброе имя. Найди это — и человек твой, весь, до потрохов, и никакой ум его не спасёт. — Он отпивает вина. — Я всю жизнь ищу у людей это место. И, поверьте, нахожу.

— И какое же место вы ищете у меня, лорд Скейн? — спрашиваю я ровно, потому что уйти от вопроса нельзя, а встретить его в лоб иногда безопаснее.

— Вот это меня и занимает. — Он ставит кубок и складывает сухие пальцы. — С вами не сходится, госпожа Хартвуд. Деньги вам не дороги: вы рискуете ими легко. Доброе имя? Вы сами вываляли его в грязи, выйдя обвиняемой на люди. Жизнь? Вы клали её на стол трижды на моей памяти и ни разу не дрогнули. — Он подаётся вперёд. — Человек, у которого нет уязвимого места, невозможен. Такого не бывает. Значит, оно у вас есть, и оно так велико, что рядом с ним и деньги, и имя, и собственная шкура — мелочь, которой не жаль. Я редко чего-то не вижу, госпожа Хартвуд. А вашего места пока не вижу. И это, признаться, не даёт мне покоя.

Он не сводит с меня глаз, произнося это. И я знаю: он лжёт. Он уже видит. Он произносит «не вижу» ровно затем, чтобы я расслабилась и выдала себя облегчением. Старый приём. Я сама так торговалась сотню раз.

— Что ж. — Он поднимается, показывая, что ужин окончен. — Благодарю, что пришли. Признаться, я рад, что мы поговорили по-соседски, прежде чем корона нас рассудит. Кто знает, госпожа Хартвуд, как оно ещё обернётся. Дознание — вещь долгая. А жизнь коротка и полна случайностей, вы сами мне это так красиво доказали. Четырьмя, если не ошибаюсь.

Мы выходим в ночь. Люди Атрела смыкаются вокруг, факелы, лошади. Всё прошло гладко. Ни яда, ни ножа, вежливый ужин и вежливое прощание.

И оттого мне страшнее, чем было бы от ножа.

— Он понял, — говорю я тихо, когда дом Скейна остаётся позади. — Не наверняка. Но понял. Он весь ужин смотрел не на меня одну. Он смотрел, как вы на меня смотрите, ваша милость. И увидел достаточно.

Дамиан молчит, глядя в темноту тракта.

— Значит, ужин был не проверкой, — говорит он наконец, и голос глухой. — Проверку он прошёл в первую минуту, как мы вошли и сели рядом. Всё остальное — чтобы мы успокоились. Чтобы поверили, что он только щупает.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах, в темноте, стоит золото.

— Он уже всё решил, Талия. Ужин был прощанием.

Так, Талия. Считай быстро. Он звал не мириться и не проверять. Он звал посмотреть на тебя в последний раз перед тем, как забрать. Тихий путь у него отняли. Короткий — с ножом — он для тебя уже не выбирает, ты видела его глаза, в них не было смерти. В них было другое.

Он выбрал третий. Тот, где тебя не убивают.

Спи вполглаза, Талия. Если вообще заснёшь.