Юст умирает на четвёртый день пути, за три дня до суда.

Не от яда. От сердца. Старику много лет, он трясся в седле неделю, пережил плен, ночь у Скейна, страх, и сердце не выдержало. Мы разбили лагерь на ночь у брошенной риги, он лёг к костру, пожаловался, что грудь давит, и к утру не проснулся. Я нахожу его на рассвете, уже холодного, с покойным лицом, какого при жизни у него не было ни разу за все эти недели.

Я сижу рядом на корточках и не могу встать. Не плачу — плакать я разучилась ещё в келье. Просто сижу и смотрю на старика, который тридцать лет честно вёл отцовские книги, спрятал их, сберёг, пронёс через плен и умер за три дня до того, как они бы сработали.

Дамиан опускается рядом. Молчит. Он уже понял, что это значит.

— Он был моим свидетелем, — говорю я наконец. Голос чужой. — Единственным, кто мог встать в зале и сказать: это книги дома Хартвудов, я вёл их своей рукой при Ансельме. Книги без него — просто бумага. Мёртвые чернила. Защита Скейна спросит: чьи это книги? кто подтвердит? А подтвердить некому. Юст унёс это с собой.

— У тебя есть Бранд. Поверитель.

— Бранд заверит подпись. Что печать на страницах его. Но он не скажет, что записи внутри — настоящие, а не выдуманные мной, потому что он их не вёл. Вёл Юст. — Я закрываю старику глаза, ладонью, как закрывала когда-то отцу. — Скейн не убивал его, ваша милость. Даже руки марать не пришлось. Дорога убила. А выходит так, будто по заказу.

Мы хороним Юста у риги, в мёрзлой земле, наскоро, потому что времени нет и остановиться нельзя. Я стою над свежим холмиком и складываю, потому что складывать — единственное, что удерживает меня стоять.

Считай, Талия. Что у тебя осталось на руках за три дня до суда. Письмо Ханны со знаком — есть. Расписка из Обители — есть. Показания Северины — есть, но она мертва. Настоящие книги — есть, но тот, кто их вёл, лежит в этой земле. Свидетелей у тебя было двое живых. Не осталось ни одного. Все, кто мог сказать «я видел, я вёл, мне платили», — под землёй. Осталась одна ты. Одно твоё слово против имени Скейна.

Вот он, восьмой путь. Тот, что я велела ему не искать, а он и искать не стал. Ему хватило подождать. Он не тронул нас на своей земле — ему незачем. Он знал: дорога длинна, свидетели стары и хрупки, а до суда семь дней. Он отпустил нас с миром, потому что мир был ему выгоднее ножа. Пусть едут. Пусть везут своих мёртвых свидетелей и мёртвые чернила. Кто-нибудь да не доедет.

Скейн не строил восьмой путь. Он просто сел и стал ждать, когда остальные семь сработают сами.

Старший над королевскими приставами, немолодой служака по имени Орм, помогает мне забросать могилу и долго стоит потом, сняв шапку.

— Плохо дело, госпожа, — говорит он наконец, прямо, как говорят люди, которым платят не за красивые слова. — Я в приставах двадцать лет. Возил свидетелей на суды всякие. И вот что скажу: когда свидетель по большому делу помирает в дороге сам, своей смертью, — это хуже, чем если бы его зарезали. Зарезанного видно, за него спросят. А этого никто не резал. Дорога, сердце, старость. Не подкопаешься.

— Знаю, Орм.

— То-то и оно, что знаете. — Он мнёт шапку. — Тот, кто нас отпустил, не дурак был. Он нас с миром отпустил не по доброте. Он поглядел на старика и посчитал: не довезут. И вышло по его. Мы вроде как сами виноваты — загнали деда. А он чист, руки не марал, сидит у себя да ждёт. — Орм надевает шапку. — Хитрый враг вам достался, госпожа. Такого пером не проймёшь. Такого только силой.

— Силой он и ждёт, Орм. — Я гляжу на свежий холм. — Дай я или мой спутник силу — он выиграет вчистую. Нет. Пером. Только пером.

Оставшиеся три дня мы гоним лошадей.

Дамиан молчит и правит лицо в камень, но я вижу, как в нём закипает то, что он держал взаперти весь этот год. Он тоже считает, по-своему, и счёт у него простой: суд рассыплется, Скейн уйдёт, всё было зря. А когда у дракона счёт сходится к «зря», дракон вспоминает про когти.

— Есть другой путь, — говорит он мне на последнем ночлеге, в ста верстах от столицы. Тихо, ровно, и от этой ровности мне делается холодно. — Суд тебе больше не выиграть, ты сама сказала. Свидетелей нет. Значит, и закон больше не нужен. Я прилечу на Медные Тракты и сожгу его дом вместе с ним. Пусть меня после казнят. Дом Вардис всё равно умирает, а так хоть умрёт, забрав врага.

— Нет, — говорю я.

— Талия…

— Нет, ваша милость. — Я поднимаю на него глаза. — Вы двадцать лет не давали ему повода. Не давайте и теперь, за три дня до конца. Он всю игру строил на том, чтобы вы сорвались и подставили голову. Юст умер — и вы готовы дать Скейну то, чего он не смог у вас отнять за двадцать лет. Не смейте. Слышите? Я не для того вас вытаскивала из-под его пера, чтобы вы сами легли под топор.

Он смотрит на меня в отсветах костра, и в глазах у него золото, близко, у самой поверхности.

— Тогда скажи мне, счетовод. — Голос глухой. — Скажи, как выиграть суд без свидетелей. С одними мёртвыми чернилами и твоим словом против его имени. Скажи — и я не полечу.

Я молчу. Потому что честного ответа у меня нет.

И тут, глядя в огонь, я вдруг понимаю одну вещь. Простую. Ту, что была у меня перед глазами всю дорогу и которую я не видела за горем по Юсту.

Мёртвые свидетели.

У меня их не двое. У меня их трое, если считать отца. Четверо, если Кресс. И все они умерли одинаково. Все умерли удобно. Отец — перед тем, как я выросла и стала считать. Кресс — перед дознанием. Северина — после показаний. Юст — перед судом. Всякий раз, стоило человеку стать опасным для Скейна, он умирал. Кто от яда, кто от сердца, кто в запертой камере, кто в дороге. По отдельности — несчастья. Вместе — почерк.

— Ваша милость, — говорю я медленно, всё ещё глядя в огонь. — Я весь день оплакивала свидетеля, которого потеряла. А надо было считать. У меня нет живых свидетелей. Зато у меня есть мёртвые. И их слишком много.

Дамиан смотрит на меня, не понимая.

— Отец. Кресс. Северина. Теперь Юст. — Я загибаю пальцы. — Четверо. И каждый умер ровно тогда, когда его смерть была нужна одному человеку. Я не смогу доказать в суде, что мои книги настоящие, — некому подтвердить. Зато я смогу доказать другое. Что всякий, кто становился поперёк дороги Скейну, умирал. Мне не нужно защищать книги, ваша милость. Мне нужно предъявить трупы. Их у меня достаточно, чтобы завалить ими любого судью.

Он молчит долго.

— Ты хочешь судить его не за подлог, — говорит он наконец. — А за смерти.

— Я хочу судить его за то, в чём он мастер. — Я подбрасываю ветку в огонь. — Он всю жизнь убирал людей чисто, тихо, чужими руками, так, что каждая смерть по отдельности сходила за случай. Он и не думал, что кто-то станет складывать случаи в столбец. А я сложу. Юст умер в дороге сам, по-настоящему, я это знаю. Но Скейн отпустил нас, зная, что старик может не доехать. Он сделал ставку на нашу смерть в пути — и на этот раз проиграл только наполовину: доехали мы, не доехал Юст. Вот эту его ставку я и положу перед королём. Рядом с отцом, Крессом и Севериной.

Дамиан долго смотрит на меня через костёр. Золото в его глазах медленно гаснет, уступая чему-то другому.

— Ты страшнее его, — говорит он тихо, и это почти те же слова, что сказал Скейн. — Он хоть трупы прячет. А ты их собираешь.

— Я не собираю, ваша милость. — Я гляжу в огонь, где чернеет и рассыпается ветка. — Я просто считаю тех, кого он не досчитал. Все думают, что мёртвые молчат. А мёртвые, если их правильно выстроить, кричат громче живых. Юст не смог заговорить в суде живым. Заговорит мёртвым.

Так, Талия. У тебя отняли последнего живого свидетеля. Осталось два дня и город впереди, где тебя ждёт король, Скейн и зал, в котором нечем крыть.

Нечем, кроме твоих мертвецов. Так подними их всех. Отца, Кресса, Северину, старика Юста. Выстрой в ряд и веди в зал, за собой. Пусть Скейн поглядит, скольких он не досчитал.