«Обители Скорбной Девы, за постой и попечение о душах, помесячно».

Я останавливаюсь.

Возвращаюсь.

И читаю всю страницу, а потом следующую, и следующую, и внутри у меня медленно делается очень холодно.

Обитель значится у Скейна не как случайный расход. Она значится как заведение, куда он платит помесячно много лет подряд. И платит не за одну душу. Против каждого месяца стоит число: сколько принято, сколько содержится. А ниже, отдельным столбцом, — то, за что платят особо. «За скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года.

Скорое попечение. Так это у них называется.

Я сижу над этой книгой и вижу не строки. Я вижу серые стены без колокольни. Тёплую комнату наверху, где качается на кровати женщина с пустыми глазами. Дядьку с обоза, что рассказывал про чужую вдову. Мачеху, что заплатила вперёд. И девочку в сером платье с жёлтым синяком под глазом, что принесла мне хлеб и воду и шепнула: «Тут дважды не носят».

Мила.

Я закрываю глаза и считаю месяцы, как считала когда-то повороты по дороге в карете. С того дня, как за мной закрылись те ворота, прошло больше года.

— Мессир Атрел, — говорю я, и голос у меня выходит не тот, что был весь день. — Подойдите, пожалуйста. Тут ещё одно.

Он подходит, читает через плечо, и я вижу, как каменеет его лицо.

— Обитель, — говорит он.

— Обитель. — Я кладу ладонь на страницу. — Она не богадельня, мессир, и никогда ею не была. Это его заведение. Одно из его дел, помесячное, с оборотом и с отдельной строкой на скорое попечение. Туда свозили тех, кто мешал: жёнам, наследникам, вдовам. Мою мачеху туда навёл он, и деньги на меня дал он, и по этой книге видно, что таких, как я, было восемнадцать.

Атрел молчит.

— Мессир. — Я поднимаю на него глаза. — Всё, что мы с вами тут читаем, — это про суд, про откупа, про короля. Оно подождёт неделю. А там, за три дня пути, сидит настоятельница Агнесса и сегодня-завтра узнаёт, что её благодетеля взяли под стражу. Она умна, мессир. Она умнее Ортвина и Кальбека вместе взятых. И первое, что она сделает, — начнёт заметать. Так же, как заметал управитель на Медных Трактах. Только у неё в печку пойдут не бумаги.

— Вы уверены, — говорит Атрел, и это не вопрос.

— У неё в подвале нижние кельи, мессир. Восемь дверей по одной стене, я их считала. И даровые руки, что носят по ним хлеб и воду. — Голос мне всё-таки изменяет, и я не пытаюсь его выправить. — Там осталась девочка. Мила. Ей было лет двенадцать. Она таскала мне воду и предупредила меня про тёплую комнату, а я уехала за ворота живая и обещала себе вернуться.

Я встаю из-за стола, и книга остаётся раскрытой на той странице.

— Мне нужно предписание, мессир. Такое же, как на Медные Тракты. И люди. Я поеду в Обитель Скорбной Девы.

Ворота открывают не сразу.

Мы стоим перед ними под мелким дождём — я, двенадцать королевских приставов во главе с Ормом и Дамиан, которого не удержала бы и королевская воля, не то что мои уговоры. Он всё ещё бледен, и правую руку держит у бока, и всё же сидит в седле прямо, а серые стены разглядывает так, как разглядывал бы недоимку в собственных книгах.

Орм бьёт в створки рукоятью.

— Именем короля. Открывайте.

Изнутри тишина. Потом торопливые шаги, шёпот, и снова тишина. Они там считают, и я знаю, что они считают: сколько нас, чего мы стоим и нельзя ли переждать.

— Открывайте, — повторяет Орм, — или я велю ломать. И потом впишу в бумагу, что святая обитель заперлась от королевского предписания.

Створки идут в стороны, и я снова слышу тот самый длинный сухой скрип петель, которые здесь нарочно не смазывают. Год назад я слушала его с той стороны.

Двор всё тот же. Утоптанная земля, поленница у стены, серые окна без креста и колокольни. Только теперь я гляжу на всё это не с грязного сундука, брошенного к моим ногам, а с седла, и рядом со мной двенадцать человек короны.

Матушка Агнесса выходит на крыльцо. За её плечом — сестра Бенеда, серая ключница, и по тому, как она вцепилась в косяк, я понимаю, что весть о хозяине сюда уже дошла.

Агнесса же спокойна.

— Господа. — Она кланяется приставам ровно на положенную глубину. — Чем святая обитель заслужила такую честь?

— Королевское предписание, — говорит Орм. — Обитель Скорбной Девы, настоятельница и всё имущество под дознание. Никому не выходить, ничего не выносить, ничего не жечь. Опись начнём сейчас.

— Разумеется. — Она принимает бумагу, читает, возвращает, и рука у неё не дрожит. — Мы люди смиренные, спорить не станем. Хотя, признаться, я в толк не возьму, чем богоугодное заведение…

И тут она поднимает глаза и наконец видит меня.

Я слезаю с седла, и мне нужно на это две попытки — та рука, что мёрзнет с самой нижней залы, слушается плохо. Подхожу к крыльцу и останавливаюсь в трёх шагах.

— Здравствуйте, матушка.

Мне хотелось бы сказать, что она бледнеет. Она не бледнеет. Приторная скорбь на её лице стоит крепко, ни морщинки не дрогнуло, и только глаза, маленькие и быстрые, делают то, что делали всегда: считают.

— Дитя, — выдыхает она. — Талия. Живая. Господи, а нам ведь сказали…

— Что я умерла, — говорю я. — Знаю. Мне показали ту бумагу в королевском суде. С вашей подписью и с подписью вашего лекаря. Она лежит теперь в канцелярии дознания, матушка, с приложенной запиской о том, что вклад на помин моей души внесён в день моего привоза. Живой и здоровой. Мне тогда было девятнадцать, и я ещё умела удивляться.

Секунду она молчит.

— Пойдёмте в тепло, господа, — говорит она наконец, оборачиваясь к приставам. — Дождь. У нас скудно, но горячее найдётся. И ты, дитя, зайди, ты вся мокрая.

Опись начинается с трапезной, потому что там длинный стол.

Орм рассаживает своих, писец раскладывает листы, а я прошу принести книги. Агнесса ведёт себя безупречно: книги приносит сама, не заставляя просить дважды, отвечает на всякий вопрос, подливает приставам горячего. Смотреть на неё — залюбуешься. Такая честная растерянность бывает только у людей, что готовились к этому дню не первый год.

Первые две книги чистые.

Я читаю их при ней и вижу заведение, каких по королевству сотни: приход от родни за постой, расход на хлеб, дрова, свечи, лекарские снадобья. Всё сходится до гроша. Ни одной «скорбящей души», за которую взяли бы вперёд. Ни одного «скорого попечения».

— Матушка, — говорю я, откладывая вторую. — А где остальные?

— Какие остальные, дитя? Вот они все, за три года. Мы люди простые, у нас и книг-то…

— В доме Скейна на Медных Трактах, — говорю я, — стоит расходная книга, где ваша обитель значится помесячно, много лет подряд, отдельной строкой. Против каждого месяца проставлено, сколько принято и сколько содержится. И отдельно то, что зовётся «за скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года. — Я не повышаю голоса. — Ваши книги должны сходиться с его книгами, матушка. Он платил, вы получали. У него это записано. У вас нет. Стало быть, у вас есть вторая книга, и лежит она не здесь.

Она смотрит на меня, и в маленьких глазах у неё наконец мелькает то, что я так хотела увидеть год назад, стоя перед ней с медным колечком в руке.

— Ты, я вижу, выучилась, — говорит она тихо, и тон уже другой, деловой, без масла. — Была девчонкой с цифрами, стала счетоводом при короне.

— Я всегда была счетоводом, матушка. Просто вы это разглядели поздно.

Она садится напротив меня, складывает сухие руки на столе. Приставы за нашими спинами продолжают опись, звякают ключи, кто-то диктует, кто-то скрипит пером.

— Чего ты хочешь, Талия? — спрашивает она. — Меня повесить? Так вешайте, я старуха. Или тебе показать, где вторая книга? Могу и показать, невелика беда. Только знай наперёд: обитель эту ставила не я. Я тут служу.

— Знаю. Заведение Скейна, вы при нём приказчик. — Я подаюсь вперёд. — Мне не вы нужны, матушка. Мне нужны люди. Сколько душ у вас сейчас в доме?