Радоваться рано, и я это знаю прежде, чем успеваю обрадоваться. Пока показания Северины лежали у меня в подкладке, дорого стоили они. Теперь, когда корона назвала меня свидетелем, дорого стою я сама. Мёртвая Северина уже ничего не скажет. Мёртвая Талия — тоже. А Скейн умеет делать людей мёртвыми в запертых комнатах.

Он приходит за мной той же ночью.

Не сам, разумеется. Скейн не пачкает рук — на то у него люди. Их четверо, тихих, умелых, и приходят они не в дверь. Через крышу и окно, в тот глухой час, когда меняется городская стража. Я не сплю — я теперь сплю мало, — но первой отзывается не мой слух. Первой отзывается метка.

Она вспыхивает на запястье жаром, как тогда, в переходе, где меня ждал Виго. Жжёт так, что я вскрикиваю и просыпаюсь окончательно за миг до того, как чёрная тень отделяется от окна. Мой крик и её жар будят Дамиана за стеной в один и тот же удар сердца.

Дальше коротко и страшно. Он входит сквозь тонкую стену, не открывая двери, — ломает её плечом, — и в комнате делается светло от золота его глаз. Первого он встречает ещё в воздухе, у окна. Второго — у моей постели. Двое остальных не успевают ничего: против дракона в тесной комнате у человека с ножом нет ни единого счёта. Всё кончается прежде, чем прибегает разбуженная стража подворья.

Когда стихает, я сижу на полу, прижав к груди руку с меткой, которая всё ещё жжётся. Дамиан опускается рядом, берёт эту руку в свои. Метка гаснет под его пальцами — медленно, как уголь под водой.

— Она тебя предупредила, — говорит он тихо. — Метка. Она горит, когда тебе грозит смерть. И зовёт меня.

— Знаю. Второй раз уже. — Меня начинает колотить, теперь, когда всё позади и тело берёт своё. — Ваша милость. Один ушёл. Через крышу, в самом начале. Я видела.

Дамиан застывает.

— Ушёл, — повторяет он. — Значит, видел. Как ты вскрикнула прежде, чем они себя выдали. Как я вошёл сквозь стену в ту же секунду, без зова. — Он смотрит на метку, гаснущую под его ладонью. — Он видел, что нас с тобой связывает то, чего быть не должно. И расскажет тому, кто послал.

Так, Талия. Считай. У тебя есть корона, что зовёт тебя свидетелем, и есть срок до королевского суда. А у Скейна есть эта ночь, которую ты пережила, и человек, ушедший через крышу с тем, чего Скейн ещё не знал.

Тихий путь он потерял: в дело вошла корона. Короткий не вышел: тебя не достали ножом. Остаётся третий, и он страшнее обоих. Тот, на котором тебя не убивают.

Тот, на котором тебя забирают — чтобы через тебя забрать дракона.

Моли всех богов, Талия, чтобы человек с крыши бежал медленно. Потому что в тот час, когда Скейн поймёт, что ты истинная Дамиана Вардиса, он перестанет желать твоей смерти. Он захочет тебя живой. А это, ты уже чувствуешь, куда хуже.

Человека с крыши ищут три дня. Не находят.

Дамиан поднимает всех своих, посылает по трактам, платит за любой слух. Мессир Атрел, дознаватель, поднимает городскую стражу: беглый убийца — забота короны. Но человек ушёл чисто, как уходят те, кому за чистый уход платят вперёд. К третьему вечеру Дамиан возвращается ни с чем, и по тому, как он снимает перчатки — медленно, одну за другой, не глядя, — я понимаю: сам он думает то же, что и я.

— Он уже на Медных Трактах, — говорю я. — У Скейна.

— Да. — Дамиан бросает перчатки на стол. — И рассказал всё, что видел.

Мы не произносим вслух, что именно он видел. Незачем. Метка на моём запястье под рукавом теплеет сама собой, стоит Дамиану войти в комнату, и это теперь не тайна для нас двоих — только для остального мира. Пока для остального мира.

Атрел приходит на четвёртый день, и приходит хмурый.

Он раскладывает на нашем столе бумаги — не свои, чужие, снятые списки. Я узнаю почерк канцелярии, ровный, казённый.

— Королевский суд назначен, — говорит он без предисловий. — Через двенадцать дней. Его величество будет присутствовать лично: убийство в его тюрьме он воспринял как пощёчину, и правильно сделал. Вы, госпожа Хартвуд, — главный свидетель обвинения. От вас зависит, ляжет ли на дом Скейнов заказ трёх смертей или всё рассыплется в слово против имени.

— Двенадцать дней, — повторяю я.

— Двенадцать дней, за которые лорд Скейн должен сделать так, чтобы вы не дошли до скамьи свидетеля. — Атрел смотрит на меня прямо. — Я не буду вам лгать. Уберечь вас на двенадцать дней в этом городе трудно. Он уже показал, что достаёт из-за запертых дверей. А теперь у него не осталось тихого пути: и Гильдия, и подложные бумаги, и купленный суд — всё сорвалось. Ему остаётся одно. Вы.

— Я это знаю, мессир.

— Знаете. — Он собирает бумаги. — Тогда знайте и другое. Я приставил к вам своих людей вдобавок к людям лорда Вардиса. Не из доброты. Мёртвый свидетель мне бесполезен, а живой обрушит дом, который корона давно хотела обрушить да не имела чем. Двенадцать дней, госпожа Хартвуд. Доживите.

Он уходит. Я гляжу ему вслед и складываю: двенадцать дней я нужна короне живой, а Скейну — мёртвой или у себя. Двое сильных тянут меня в разные стороны, и я между ними, как спорный воз соли посреди дороги. Знакомое место. Я на нём выросла.

На пятую ночь я не сплю. Сижу у окна, как привыкла, и караулю — не рассвет, метку. Она молчит. Двор внизу полон людей Атрела и людей Дамиана, и это хорошо, но людей у Скейна больше, и это плохо.

Дамиан входит без стука. Он тоже не спит: за стеной я всю ночь слышу его шаги.

— Не там караулишь, — говорит он, садясь напротив. — Второй раз он через окно не пойдёт. Он умён. Он поменяет способ.

— Знаю. — Я отворачиваюсь от окна. — Оттого и не сплю. Думаю, каким.

— И?

— И выходит нехорошо, ваша милость. — Я растираю ладонями лицо. — Ножом меня в этом городе больше не взять, вы это доказали. Ядом? Я не ем и не пью того, чего не пробовал ваш человек. Огнём? Двор полон стражи. Он всё это уже пробовал, все тихие пути закрыты. Значит, следующий будет громкий. Тот, где не важно, сколько вокруг стражи. Тот, где меня просто увозят.

Дамиан долго молчит.

— Он не знает про метку наверняка, — говорит он наконец. — Только догадка человека с крыши.

— На такой догадке строят целые дома, ваша милость. Я всю жизнь на них строю. — Я смотрю на него. — Поставьте себя на его место. Вы годами валили дом Вардис по грамотам и почти свалили. И вдруг у дракона появляется купеческая дочь, которая читает ваши книги, ловит вашего крота, вытаскивает вас на королевский суд. Дракон возит её с собой, закрывает собой, ломает ради неё стены. А потом она вскрикивает за миг до удара, и он является без зова. Что вы подумаете?

— Что она ему дороже свидетельницы, — тихо говорит Дамиан.

— И что убить её — глупо. — Я киваю. — Потому что мёртвая свидетельница — это сорванный суд, не более. А живая истинная в руках врага — это дракон на цепи. Через меня он получит не тишину в суде. Он получит вас.

Дамиан встаёт и отходит к окну — туда, где только что сидела я. Стоит спиной, и по развороту плеч я вижу, чего ему стоит то, что он сейчас скажет.

— Тогда я увезу тебя. — Голос ровный, слишком ровный. — Сегодня. Тайно. Спрячу там, где ни Скейн, ни корона тебя не найдут, и сам буду стеречь. Пусть суд сорвётся. Пусть дом Скейна устоит ещё год. Живая ты дороже любого суда.

Вот оно. Впервые он говорит это вслух — то, что метка нашёптывает ему с первой ночи. Спрятать. Уберечь. Запереть в тепле и стеречь.

Я встаю и подхожу к нему сзади.

— Нет, ваша милость.

— Талия…

— Нет. — Я обхожу его, встаю между ним и окном, чтобы он смотрел на меня, а не в темноту. — Помните, о чём мы условились у костра? Ни владения, ни клетки. Вы хотите спрятать меня, как ваш отец прятал вашу мать. Из любви, из страха — неважно. Кончится тем же. Через год в тёплом тайнике будет сидеть тихая женщина, которая когда-то умела считать. Я лучше сяду в скамью свидетеля и рискну шеей, чем доживу свой век спасённой.