Король переводит взгляд с него на меня и обратно, и я вижу, что он, повидавший на своём веку всё, складывает нас двоих в уме — дракона и купеческую дочь — и приходит к тому же, к чему год назад пришёл Скейн за своим столом.

Но король не Скейн. Он не говорит этого вслух.

— Пишите и это, — роняет он писцу. — Дом призрения под королевской рукой, ведёт госпожа Хартвуд, средства от дома Вардис, отчёт мессиру Атрелу. — Он откидывается на спинку. — Странная вы просительница, девица. Вам дали слово перед всем двором, и вы за оба раза не попросили себе ни гроша. Только чтоб чужим вернули дома да чтоб сумасшедших кормили по-людски.

— Я купеческая дочь, ваше величество, — говорю я. — Себе я заработаю сама, я это умею. А вот эти две вещи за деньги не купишь. Их можно взять только у короля, и только один раз, пока зал полон и всем стыдно возражать. Второго такого дня у меня не будет. Глупо тратить его на серебро.

Король смотрит на меня долго. Потом делает то, чего я не ждала: чуть склоняет голову. Не глубоко. На вершок. Но при всём дворе.

— Заседание закрыто, — говорит он и встаёт.

Скейна уводят последним.

Его ведут мимо барьера, и он останавливается против меня — стража позволяет, потому что он уже никто и торопиться ему теперь некуда.

— Дом призрения, — говорит он тихо, одной мне. — На мои деньги. Вы отобрали у меня всё, госпожа Хартвуд, вплоть до способа, каким я умирал: я умерщвлял по книге, а вы по книге меня и вскрыли. И теперь на мои гронны будете кормить тех, кого я укладывал под известь. — Он качает головой, почти с уважением. — Красиво. Ваш отец не додумался бы. Он был честный купец. А честный купец так не мстит.

— Это не месть, лорд Скейн, — говорю я. — Месть — это ваше. Я же вам говорила: я не убиваю. Я взыскиваю. Вот и взыскала. С процентами.

Его уводят. Он не оборачивается.

Я стою у барьера в пустеющем зале, и Мила, которую я не решилась оставить дома, выбирается из-за колонны, где просидела всё заседание тихо, как мышь, и берёт меня за руку — за ту, что мёрзнет.

— Ты просила два, — говорит она серьёзно, снизу вверх. — А про себя ничего.

— Про себя я уже всё получила, — говорю я и сама только теперь это понимаю. — Год назад меня привезли сюда мёртвой на бумаге. А ухожу я живой, при имени, и король мне кивнул. Больше мне не надо, Мила. Жадничать в такой день — дурная примета.

Она думает над этим, как думает над всем, что я говорю, — всерьёз, по-взрослому.

— А та вещь, что ты не назвала? — спрашивает вдруг. — Ты сказала королю две. А есть третья. Я видела, как ты на него смотрела. На дракона.

Я гляжу на девочку, что год провела за дверью с засовом и научилась там читать людей лучше иных придворных.

— Есть, — говорю я. — Только третью, Мила, у королей не просят. Её решают сами.

Дамиан находит меня вечером, когда зал давно пуст, а я всё сижу на ступенях у входа в судебную палату, потому что домой идти сил нет.

Он садится рядом. Не рядом-рядом, а как садятся, когда весь год держали между собой стену и не знают, что теперь с ней делать.

— Ты отдала мои деньги на богадельню, — говорит он. — Не спросив.

— Отдала. — Я смотрю на пустую площадь. — Сердитесь?

— Нет. — Он молчит. — Я стоял у стены и слушал, как ты просишь короля вернуть чужим людям чужие дома, а после кормить безумных на мои гронны, и думал: вот, весь год я держал тебя за счетовода. За человека, что считает выгоду лучше всех. А ты при полном дворе взяла и не сосчитала себе ни монеты.

— Сосчитала, ваша милость. Просто в другую книгу. — Я растираю холодную руку. — Есть приход, что не серебром меряют.

Он берёт эту руку в свои, ту, что мёрзнет, и держит, и от его ладоней по ней снова идёт тепло, как тогда, в нижней зале.

— Я боялась этого разговора весь год, — говорю я, глядя на площадь. — Больше суда, больше Скейна, больше нижней залы. Суд я знала, как выиграть. А это — нет.

— Оттого что тут не выигрывают, — говорит он. — Тут либо есть, либо нет.

— Оттого и страшно. — Я усмехаюсь, и усмешка выходит кривая. — Я умею только то, где считают. Приход, расход, кто кому должен. А тут считать нечем. Тут либо шагнёшь, либо нет, и никакая книга не подскажет, верный это ход или гиблый.

Он молчит, давая мне договорить, — он и это умеет, редкий человек.

— Знаете, что я поняла в нижней зале, ваша милость? — говорю я. — Пока моё тепло уходило по нитке в вас и я стыла, у меня в голове была одна ясная мысль, ясней всех, что были за год. Не «сколько он возьмёт». Не «выживу ли». А «хорошо, что это ему, а не в землю». Вот и весь мой счёт. Я год искала, где у меня уязвимое место, вместе со Скейном искала. А оно всё это время лежало у меня на коленях, истекая кровью из девяти дыр.

Мы долго молчим.

— Всё кончилось, — говорит он наконец. — Скейн под приговором. Откупа вернулись. Дом Вардис снова богат, впервые за двадцать лет. Я утром считал доходы по возвращённым трактам и поймал себя на том, что считаю их твоим способом. Столбиком, по строке.

— Дурная привычка, — говорю я. — Заразная.

— Талия. — Он поворачивается ко мне, и я слышу по голосу, что сейчас будет то, ради чего он меня искал. — Год назад я купил тебя у настоятельницы за долю в откупе. Счётную девчонку, чтобы навести порядок в книгах. Я тогда не знал, что покупаю.

— Обузу, ваша милость. Тяжбу, пожар, королевский суд и девять стрел в спине. Плохая была сделка.

— Лучшая в моей жизни. — Он говорит это просто, без нажима, и оттого веришь. — Метка появилась в первую же ночь, помнишь. И весь год я делал вид, что её нет. Для всех. И для тебя. Оттого что метка — это не выбор. Её выжигают, не спрашивая. А я насмотрелся, как берут не спрашивая: тебя брала мачеха, обитель, Скейн. Я не хотел стать в этот ряд. Не хотел быть ещё одним, кто взял тебя, потому что так вышло.

Я сижу очень тихо. Про это мы не говорили ни разу за весь год, обходили, как обходят прорубь.

— И вот теперь всё кончилось, — говорит он. — Скейна нет. Долга нет. Ты свободна, Талия, по-настоящему, впервые за этот год. Тебе не нужен ни мой меч, ни моё крыло, ни мои деньги, ты доказала это при короле. Метка выжжена, её не свести, но жить с ней врозь можно, люди живут. — Он смотрит на пустую площадь. — Поэтому я не стану просить тебя остаться по метке. По ней ты уже связана, а связанного не спрашивают. Я спрошу иначе.

Он поворачивается ко мне.

— Останься не потому, что нитка тянет. Останься потому, что выбрала. А если не выберешь — я отпущу, и метка меня не удержит, я найду, чем её заглушить. Ты не будешь женой во владении. Ты вообще не будешь ничьей. Ты будешь своя, как та девочка, которой ты нынче это пообещала. И если своя ты захочешь ко мне — приходи. А не захочешь — я переживу. Двадцать лет пережил, переживу и это.

Я долго молчу. Площадь перед нами синеет, зажигают первые фонари.

— Знаете, ваша милость, — говорю я наконец, — что во всём этом самое трудное?

— Что.

— Что вы правы. — Я поворачиваюсь к нему. — Метка — не выбор. Я её ненавидела весь год ровно за это. За то, что кто-то решил за меня, кого мне спасать, к кому тянуться, за кем идти сквозь стену. Меня всю жизнь выбирали другие, и я поклялась, что больше никто. А тут — след на коже, и он выбрал за меня. Я боялась, что если останусь, то не пойму: я это или нитка.

— И?

— И вы только что развязали мне руки, — говорю я. — Вы отпустили. Сказали: уходи, метка не удержит. Значит, если я теперь остаюсь, то это уже не нитка. Это я.

Он не двигается. Ждёт.

— Я считала весь год, ваша милость, — говорю я, и голос всё-таки садится, и я его не выправляю. — Приход, расход, кто чем платит. И под конец свела один счёт, который прятала от себя дольше всех. Когда в нижней зале я отдавала вам своё тепло по метке и уходила в холод, мне не было страшно. Первый раз за весь год не было. Я думала: пусть берёт сколько надо. Так не думают про обузу и про сделку. Так думают про своё. — Я беру его руку сама, той, что мёрзнет. — Я выбрала, Дамиан. Не нитка. Я.