— Я долго не хотела верить, ваша честь, — говорит она, и голос пресекается очень к месту. — Она мне дочь. Но когда я разобрала руины, что она оставила, пришлось выбирать: молчать или спасти доброе имя Ансельма от вечного позора.

Стряпчий подаёт судье книги — те самые, переписанные, с моим будто бы почерком. По скамьям идёт сочувственный гул. Кто-то из купцов качает головой, глядя на меня. Вот она, обобранная вдова. А вот воровка у барьера, стоит, не плачет, и оттого только виноватее.

Я не отвечаю. Мне рано.

— Вам нечего сказать? — Судья смотрит на меня поверх переписанных книг.

— Скажу, ваша честь. После свидетеля.

Вводят Юста.

Старик идёт через весь зал, прямой, несмотря на годы, останавливается у барьера и кладёт на судейский стол две книги — не те, что подала Северина. Потёртые, с рыжими от времени корешками.

— Меня зовут Юст. Тридцать лет я был главным приказчиком дома Хартвудов и вёл его книги при жизни хозяина. — Голос тихий, но в тишине его слышно до последней скамьи. — Эти две настоящие. Те, что подала вдова, переписаны после смерти Ансельма. Я знаю точно, ваша честь. Переписать их первому велели мне.

Северина вскакивает.

— Он лжёт! Слуга, которого я выгнала за нерадивость и воровство!

— Выгнали, — соглашается Юст, не поворачивая головы. — В первую же зиму. За то, что я отказался приписать покойному хозяину долги, которых у него не было. — Он кладёт ладонь на её книги. — Это писал тот, кто согласился. — Переносит ладонь на свои. — Это писал я.

— Слово приказчика против слова вдовы. — Судья складывает пальцы домиком. — Чем докажете, что подлинные — ваши, а не подделаны вами из мести?

Вот теперь моё.

— Тем, ваша честь, что книги торгового дома по закону каждый год заверял гильдейский поверитель. Его подпись стоит внизу каждой годовой страницы. Книгу подделать можно. Подпись живого человека, что сидит в этом городе и в здравом уме, нельзя.

Вводят Бранда.

Он совсем стар, подслеповат, глуховат, идёт, опираясь на служителя. Ему подают сначала книги Юста. Он подносит страницу к самому носу, ведёт пальцем по нижней строке, шевелит губами и кивает.

— Моя, — говорит он. — Осенняя сессия. Дождь тогда лил, я помню.

Ему подают книги Северины. Он смотрит долго. Подносит ещё ближе, поворачивает к свету из высокого окна. Лицо у него медленно наливается краской.

— А это не моя, — говорит он на весь зал, и в старческом голосе прорезается настоящая обида. — Похожа, да не моя. Завиток у буквы чужой, и год я так сроду не выводил. Мою руку подделали, милорды. За сорок лет службы меня ещё никто так не оскорблял.

По скамьям проходит уже другое движение. Тот купец, что качал головой на меня, теперь смотрит на Северину.

Дальше говорят цифры, и я даю им говорить. Раскрываю настоящие книги перед судьёй и веду его по ним пальцем, страница за страницей, почти без слов, потому что здесь слова лишние.

Вот дом при отце. Прибыль год за годом, до последнего месяца его жизни. Вот первая зима после похорон. Появляются долги — сразу, крупные, каких при отце не значилось ни гроша, — и гасятся один за другим, быстро, чужими деньгами. Вот большой склад у реки уходит по купчей за половину цены. Вот второй. Подпись под обеими одна. Не моя. Её.

— Ваша честь, — говорю я, и это едва ли не первые мои слова за всё слушание. — Я не прошу верить мне на слово. Я прошу сложить два числа. Вот на сколько обеднел дом за ту зиму. — Я кладу палец на строку. — А вот на сколько в ту же зиму пополнилась касса конторы Кальбеков, куда эти деньги ушли. Числа сходятся до гроша. Считать умеет всякий, милорды. Я лишь показываю, где смотреть.

Судья считает. Я вижу, как он ведёт глазами от строки к строке.

Северина больше не плачет. Сидит белая, и платок висит у неё в руке забытой тряпкой. Кейд рядом отодвинулся на полскамьи и смотрит уже не на неё, а в сторону, на человека у колонны, — коротко, вопросительно. Тот не отвечает.

— Госпожа Хартвуд, — говорит судья Северине, и голос у него меняется. — Вам есть что ответить?

Ей нечего. Подделку взяли за руку. Поверитель опознал чужую подпись. Купчие подписаны ею. Числа сошлись. Гул по скамьям идёт теперь низкий, ровный, и он не в её сторону.

Я стою у барьера и молчу. Говорить, что я выиграла, не нужно: это уже сказано лицами в зале. Судья тянется к молотку.

И тут у колонны, в тишине, поднимается человек.

Он не спешит. Опирается на трость, встаёт неторопливо, и весь зал поворачивается к нему — все, кроме меня, знают это лицо. Судья чуть склоняет голову. Не мне. Не Северине. Ему.

— Ваша честь. Дозволите слово? — Голос негромкий, ровный, приятный. — Я не сторона в деле, оказался здесь по случаю. Но случай велит вмешаться, иначе высокий суд потратит день впустую.

Судья кивает.

Скейн поворачивается ко мне. Всё то же вежливое любопытство.

— Всё, что эта женщина здесь так убедительно доказала, — говорит он, — не имеет никакого значения. Потому что этой женщины не существует. Талия Хартвуд мертва. И мертва уже полгода.

В зале делается очень тихо.

— Поясните, лорд Скейн, — говорит судья.

Значит, лорд Скейн. Даже судья зовёт его по имени, хоть тот и «оказался здесь по случаю».

— Охотно. — Он кивает своему стряпчему, и тот подаёт судье бумаги. — Полгода назад девицу Хартвуд её опекунша, вдова Северина, поместила в Обитель Скорбной Девы. Для попечения о душе, как это делают со многими неспокойными девицами. Там она и скончалась, тихо, от простудной горячки. Вот запись о смерти, за подписью настоятельницы и приезжего лекаря. Вот запись о поминальном вкладе за упокой её души, что внесла та же опекунша. Всё по форме. Всё под печатью святой Обители.

По скамьям проходит новый гул — растерянный. Люди переглядываются. Только что всё было ясно: вдова подделала книги, воровка оказалась не воровкой. А теперь у колонны стоит первый человек юга и говорит, что этой воровки попросту нет на свете.

Судья читает бумаги долго. Я вижу отсюда чёрную глухую печать Обители на них — ту самую, что закрылась за мной полгода назад.

— Таким образом, ваша честь, — продолжает Скейн ровно, — женщина у барьера либо самозванка, присвоившая имя покойной, либо беглянка, самовольно оставившая святую Обитель. И в том, и в другом случае её здесь как бы нет. Мёртвая не подаёт исков. Мёртвая не свидетельствует. Мёртвую нельзя обокрасть — стало быть, и вдову не в чем винить. Всё это разбирательство, при всём моём почтении, тяжба призрака. Я лишь избавляю суд от дальнейшего конфуза.

Умно. Он не спорит с книгами. Он не защищает Северину — отодвинул её от себя одним движением, как отодвигают отыгравшую фигуру, и она это увидела: смотрит на него снизу вверх, и в глазах у неё, впервые за день, не прежний расчёт. Страх. Он бьёт ниже всех книг. Если меня нет — нет и дела. И вычёркивает он не мои доводы. Он вычёркивает меня. Той самой бумагой, которой полгода назад меня уже раз похоронили заживо.

Судья смотрит на бумаги, потом на меня, потом снова на бумаги. По его лицу я вижу: они в порядке. Печать настоящая, подписи на месте, форма соблюдена. По закону я мертва, и закон сейчас на стороне человека у колонны.

— Вы Талия Хартвуд? — спрашивает судья.

— Я Талия Хартвуд, ваша честь. И я жива — это видит весь зал. — Голос держу ровным. — Лорд Скейн прав в одном. Полгода назад меня похоронили. На бумаге. Вот на этой самой. И я прошу суд взглянуть на неё не как на запись о смерти.

— А как?

— Как на счёт.

Я подхожу к барьеру ближе, насколько пускают стражники, и говорю в тишину, не торопясь, потому что теперь спешить нельзя.

— Взгляните на две даты, ваша честь. Вот день, когда меня привезли в Обитель. Живую, здоровую — это подтвердит под присягой всякий, кто меня вёз, их четверо, и все они в этом городе. А вот день, когда внесён вклад «на помин души». Это один и тот же день. — Я жду, пока уляжется. — За упокой платят после смерти, ваша честь. Всегда. А тут заплатили вперёд. В день привоза. За здравие живой женщины внесли поминальный вклад, будто она уже в земле. Так не поминают. Так заказывают. Моя опекунша заплатила Обители за мою смерть прежде, чем я умерла. А Обитель приняла заказ и выдала расписку. Вот эту, что лорд Скейн только что подал суду. Он подал вам не доказательство моей смерти, ваша честь. Он подал вам расписку в том, что смерть мою купили заранее.