— Условия простые, — говорит Дамиан, не дав мне налюбоваться. — Ты живёшь здесь в тепле и ешь досыта. За это находишь мне того, кто режет мой дом. Не найдёшь или задумаешь сбежать — вспомни, откуда я тебя взял и за сколько. Вернуть тебя туда дешевле и проще, чем везти обратно.

Мягко стелет. И честно — такую честность я понимаю и даже ценю. Никакой он мне не благодетель и не спаситель. Наниматель, который заплатил и хочет получить своё. Что ж, разговор деловой, а деловые разговоры я вести умею.

— Условия приняты, ваша милость. Только и у меня будет одно. — Он приподнимает бровь: не привык, что купленные ставят условия. — Мне понадобятся все книги, какие есть в доме. Приходные, расходные, обозные, складские, откупные грамоты, что новые, что старые. Те, что вы возили в Обитель, — капля в море. И чтобы никто, — я скашиваю глаза к двери, за которой остался Кресс, — никто не решал за меня, что мне смотреть, а что не про мой ум. Иначе вора я вам не найду. Найду только то, что вор сам захочет мне показать.

Дамиан смотрит на меня долго. В полумраке кабинета его вертикальные зрачки кажутся совсем нечеловеческими, и я снова забываю, что передо мной не рассерженный купец. Дракон, который одним словом может отправить меня обратно в сырую келью, а одним движением — и вовсе никуда.

— Полный доступ, — роняет он наконец. — Кресс будет недоволен.

— Кресс уже недоволен, ваша милость. Я видела его лицо во дворе. — Молчу секунду и всё же добавляю, потому что за месяц отвыкла молчать, когда стоило бы: — Люди с таким лицом обычно недовольны не зря.

Что-то мелькает в его глазах, не то интерес, не то предостережение. Он подходит ближе, и от него снова тянет грозой и жаром, и мне приходится задрать голову, чтобы не отвести взгляд. Он выше меня на полторы головы и стоит слишком близко, нарочно близко, привык, что рядом с ним люди делаются меньше.

— Ты умна, Талия Хартвуд, — говорит он тихо. — Это хорошо. Только умные в моём доме умирают чаще глупых. Тот, кого ты ищешь, тоже умён. И он узнает о тебе прежде, чем ты о нём.

— Знаю, ваша милость. — Я не отступаю, хоть и очень хочется. — Уже прикинула. Оттого и прошу все книги сразу. Кто первый досчитает, тот и жив останется.

Он усмехается одним углом рта, как тогда, в седле, и уходит, оставив меня наедине с этими горами книг и единственной догорающей свечой. Я сажусь. Провожу ладонью по верхнему переплёту, по холодной коже, и впервые за этот бесконечно долгий день мне делается почти хорошо. Дом вокруг чужой и опасный, хозяин его дракон, а где-то в этих стенах ходит тот, кому выгодна моя смерть. Ну что ж. Зато при мне снова книги. А с книгами я как-нибудь да договорюсь.

К книгам я сажусь в ту же ночь и встаю из-за них, только когда свеча оплывает в медную лужицу, а в окне сереет.

Спать? Успеется. Я месяц спала в сырой келье, отоспалась на год вперёд. А тут книги, живые, полные, чужие, и в них спрятано то, что мне позарез надо найти прежде, чем найдут меня. Такой азарт ни сном не перебьёшь, ни страхом.

Работаю, как учил отец. Не хватаюсь за цифры сразу, сначала читаю дом целиком, как читают незнакомого человека: с чего живёт и где у него болит. А дом Вардиса болен тяжело, это я поняла ещё с порога, теперь только выясняю, чем именно.

Соль он добывает и продаёт, откупа держит по всему югу, обозы гоняет своими трактами. Оборот огромный, у меня, дочки лавочника, дух захватывает и пальцы подрагивают от одних этих чисел. И оборот этот год за годом тает, тихо и ровно, будто из бочки, где кто-то незаметно просверлил внизу дырочку. Найдёшь дырочку — спасёшь бочку. Не найдёшь — вытечет всё до капли, и никто даже не поймёт когда.

Кресс приносит мне книги сам, порциями — то одну стопку, то другую, всё с поклоном, всё с медовой готовностью. Только я быстро понимаю: носит он с разбором. Свежие обозные книги за последний год — вот они, пожалуйста.

А те, что за позапрошлый, всё как-то запамятовал, всё обещает поискать в кладовой. Человек, которому нечего прятать, так не носит. Я не спорю и не требую, только записываю себе, какие годы он «ищет» дольше прочих. Рукотворную дыру в бочке всегда сверлят в удобном месте — там, куда хозяин заглядывает реже всего.

На третий день я перестаю ждать Крессовых милостей и иду в кладовую сама. Ханна проводила и посветила, ворча, что не дело госпоже лазить по пыли. А

в пыли-то самое интересное и лежит. Старые обозные книги, за те самые годы, свалены в дальнем углу, и по корешкам сразу видно: их доставали, и не раз, совсем недавно — там, где на всём прочем пыль в палец.

И вот тут узел начинает распутываться. Кресс ворует, да. Ворует умно и давно: подписывает от имени дома закупки леса, соли-затравки, фуража по ценам чуть выше рыночных, а разницу кладёт в карман — где сам же и назначает поставщика.

По грошу, по два с каждой сделки, месяц за месяцем, годами. Набегает изрядно. Я подбиваю столбик и присвистываю про себя: на эти деньги Кресс давно откупил бы себе собственную варницу. Мелкий жадный воришка при большом доме — таких я за прилавком навидалась, отец гонял их пачками.

Только вот что выходит. Я кладу рядом два счёта — убыток от Крессова воровства и общий убыток дома. И они не сходятся. Крессова дырка есть, я её нашла, но она маленькая. А бочка течёт куда сильнее, чем на одного жадного управляющего. Есть в этом доме дыра и побольше Крессовой, просверленная искуснее, — такая, что я её пока только чувствую, а нащупать не могу.

Дамиан приходит на четвёртый вечер, без стука: драконы, видно, стучать не приучены. Встаёт над столом, смотрит на мои столбики, на исписанные клочки, на меня, не спавшую третьи сутки.

— Ну?

— Вас обкрадывает управляющий, ваша милость. Кресс. — Я выкладываю бумаги коротко, по-деловому, без торжества: торжествовать над чужой бедой в чужом доме мне пока не по чину. — Вот сколько, вот с каких сделок, вот за сколько лет. Хватит, чтобы повесить, если у вас за такое вешают.

Он берёт бумаги и читает быстро — не глуп, — и лицо у него делается страшным. Не на меня страшным, на Кресса, и я невольно радуюсь, что не на меня.

— Четыре дня, — произносит он тихо. — Кресс сидит при этих книгах пятнадцать лет. А ты за четыре дня.

— За четыре ночи, ваша милость. Дни у вас короткие. — И, поскольку он молчит и смотрит так, что впору поёжиться, добавляю: — Только Кресс — это ещё не вся ваша беда. Даже не половина. Кресс тащит по мелочи, себе в карман. А дом ваш режут по-крупному, и режущему пожива не нужна. Ему нужно, чтобы дом пал и достался кому-то другому. Дайте мне ещё несколько ночей, и я скажу, кому.

Что-то делает его лицо, когда я это говорю. Он придвигается ближе, и снова эта гроза и жар, и пальцы его вдруг оказываются у меня под подбородком, приподнимают, поворачивают лицо к свече, будто он хочет прочесть по нему, лгу я или нет. Я не лгу и взгляда не отвожу, хотя сердце колотится дурно, сама не пойму с чего.

— Если лжёшь, — говорит он совсем тихо, — если тебя подослали и ты ведёшь меня по ложному следу, как вели до тебя другие…

— Меня подослали в Обитель умирать, ваша милость, а не к вам. — Я обрываю его, и злость в голосе выходит настоящая, не наигранная. — Некому меня к вам подсылать. У меня, кроме собственной головы, ничего на свете не осталось. Даже дома. Его как раз сейчас, пока мы тут беседуем, моя дорогая мачеха пускает по ветру — лавку за лавкой, склад за складом. Так что чужие дома я вам считаю исправно, а свой уберечь не сумела. Такая мне цена. Верьте или гоните.

Он смотрит на меня ещё долго, так долго, что я успеваю пожалеть о сказанном. Потом отпускает подбородок, отступает.

— Несколько ночей у тебя есть, — роняет он. — Больше не обещаю. Ищи.

И уходит. А я остаюсь со своей злостью, со своим глупым стыдом за сказанное про мачеху и со своими книгами. Злость и стыд — потом. Сейчас ищи, Талия.

И я ищу. Иду туда, где у дома главные деньги, — в откупные грамоты. Соляной откуп — это право торговать солью на чужих землях за долю в казну, и триста лет Вардисы держали таких откупов больше всех на юге.