А за последние три года откупа один за другим уходят из рук: где не продлили вовремя, где перебил кто-то, посуливший казне больше. И перебивал, я вижу, не десяток разных купцов, как бывает, когда просто конкуренты жмут со всех сторон.

Перебивал один и тот же. Одна рука. За каждым потерянным откупом, стоит копнуть глубже, встаёт один и тот же торговый знак — три волнистые черты и над ними корона.

Знак мне незнаком, и я срисовываю его на клочок, чтобы расспросить потом Ханну или самого Дамиана. Но одно понимаю уже сейчас, тем самым купеческим нутром, что вернее любой грамоты: Кресс со своим фуражом — это блоха, досадная, но блоха.

А тот, под короной с тремя чертами, методично, откуп за откупом, выедает дом Вардиса. И делает это не первый год, и не остановится, пока не сожрёт всё. И он для меня куда опаснее жадного управляющего.

Управляющий, если припрёт, просто пырнёт ножом в тёмном переходе. А этот сначала захочет выяснить, что именно я успела разглядеть в его чистой работе. И только потом уберёт.

Клочок со знаком я показываю Ханне утром, когда она приносит завтрак. Думала, разболтается, она до разговоров охоча. А Ханна вдруг бледнеет, суёт мне миску в руки и отступает к двери. 'Убери, деточка. И меня не спрашивай, и никого в доме не спрашивай. Кто носит этот знак, того тут вслух не называют.

С тех пор как господ Вардисов при нём сильно поубавилось'. Больше я из неё в то утро не вытянула ни слова. Что ж, и это ответ. Когда честная старуха боится назвать имя вслух, имя это стоит дороже, чем мне казалось с вечера.

Так, Талия. Кажется, ты нашла, кому продать свою следующую ночь. И, кажется, сильно продешевила с ценой на собственную голову.

Кресса берут утром, после того как я показываю Дамиану бумаги, и берут без шума — драконы, я уже заметила, вообще не любят шуметь, им это ни к чему. Двое стражников входят в счётную комнату, где Кресс как раз с постной миной раскладывает передо мной очередную порцию «случайно найденных» книг, и просто встают у него по бокам. Кресс белеет, но держится, ещё держится.

— Ваша милость, это какое-то недоразумение…

— Пятнадцать лет, Кресс. — Дамиан не повышает голоса, и оттого выходит куда страшнее любого крика. — Пятнадцать лет ты ел с моего стола и запускал руку в мой карман. А это недоразумение нашла девчонка за четыре ночи. Уведите.

И тут Кресс делает то, чего я не жду: поворачивается ко мне, а не к дракону, и в глазах у него уже нет прежнего холодного превосходства. Там теперь что-то похуже — торжество пополам со страхом.

— Считаешь, значит, — цедит он мне в лицо. — Считай, считай, купеческая дочь. Только смотри, досчитаешься. Не я один в этом доме кормлюсь со стороны. И не я самый голодный. Ты ещё не то раскопаешь, и в тот день пожалеешь, что вообще выучилась цифрам.

— Уведите, — повторяет Дамиан, и в голосе у него на этот раз лязгает железо.

Кресса уводят. А слова его остаются висеть в комнате, и я, вместо того чтобы испугаться, начинаю их считать. «Не я один. Не я самый голодный». Значит, знал. Мелкий вор при большом доме всегда знает, кто ворует крупно, — воры чуют друг друга. Кресс знал про того, под короной. И, может быть, знал имя.

Знал, да теперь уже не скажет. Из-под стражи, по доброй воле, того, кто страшнее самого хозяина, не выдают. Ну и ладно, мне его признание и не нужно. Мне нужно, чтобы проговорились его книги. Люди врать умеют, а книги — нет. У книги враньё всегда наружу лезет: там подтёрли, тут переправили, а где-то и вовсе забыли спрятать концы.

Когда стражники уходят и я остаюсь с Дамианом одна, я достаю тот самый клочок. Со знаком, что срисовала из откупных грамот и от которого Ханна утром побелела и замолчала. Кладу перед драконом на стол.

— Ваша милость. Мелкого вора вы поймали, точнее, я вам его поймала. Теперь давайте про крупного. Вот этот знак стоит за каждым откупом, что ушёл у вас за последние три года. Три черты, над ними корона. Ханна при виде его онемела от страха. Кресс только что намекнул, что этот опаснее его. Кто он?

Дамиан долго молчит, глядя на клочок, и лицо у него делается таким, что я на миг жалею, что спросила.

— Валард Скейн, — роняет он наконец, будто выговаривает через силу. — Лорд Валард Скейн, Дракон Медных Трактов. Мой сосед и мой… — он усмехается недобро, — давний враг.

Дальше он рассказывает, но так, будто из него всё приходится тащить клещами.

Скейн такой же дракон, из такого же старого рода, и земли их граничат по Медным Трактам — большой торговой дороге, что связывает юг со столицей. Испокон веку два дома делили эти края: Вардисы держали соль, Скейны — медь и перевозы.

Делили и не трогали друг друга, пока пять лет назад старый Скейн не умер, а его место не занял этот, Валард. Молодой, умный и расчётливый.

Валард не пошёл на Вардисов войной. Драконы давно не воюют открыто, король такого не спустит, а королю оба дома платят и оба нужны. Валард решил действовать хитрее. Принялся выкупать чужие долги и перебивать откупа.

По закону всё чисто, комар носа не подточит. Но год за годом он отщипывает от дома Вардиса по куску, тихо и незаметно, и предъявить ему нечего — он ведь просто удачливый сосед, что дал казне больше и оттого получил откуп. А Дамиан не может ни зарезать его в честном бою, ни засудить. Засудить особенно: по бумагам всё гладко.

Он придвигает к себе одну из книг, листает, находит нужное. Вот откуп на соляной торг в Гроннах, лучший на всём юге, триста лет был наш.

Два года назад срок подходил к концу, и человек Дамиана повёз в казну прошение о продлении. А в казне ему улыбнулись и показали другое прошение, поданное днём раньше.

Скейново.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить, и ни грошом больше. Будто кто-то шепнул Скейну и цену Дамиана, и самый день, когда его человек выедет.

Кто-то и шепнул. И так не один раз:

Скейн всякий раз оказывается в казне на день раньше и знает чужую цену наперёд. Без своего человека в доме Вардиса такого не сделаешь, это и мне ясно. Кресс ли нашёптывал, другой ли кто, а только Скейн смотрит в эти книги моими же, домашними глазами.

— Вот почему мне и нужна была ты, — говорит он, и голос у него делается глуше. — Мечом тут ничего не решишь. Землю мою режут пером, по грамотам, и оборонять её я должен тем же пером. А своим людям я больше не верю. Пятнадцать лет грел за пазухой Кресса. Мне нужен был чужой глаз. Голодный и злой. Такой, как твой.

Он умолкает, и в тишине слышно, как потрескивает единственная свеча. Замок вокруг огромный, тёмный, пустой, и хозяин в нём один. Ни жены, ни детей, ни братьев, о ком бы говорили в доме, — только он и триста лет за спиной, которые надо удержать в одиночку.

И я вдруг понимаю, зачем он привёз к себе чужую, ненадёжную девчонку прямо из смертной кельи. От хорошей жизни на такое не идут.

Значит, дела его совсем плохи, хуже, чем он показывает, — раз последняя надежда дома Вардис это я, безымянная счётная дочь, купленная у настоятельницы за полцены.

Я слушаю и, к собственному удивлению, ничего не считаю. Просто смотрю на него. На дракона, что сидит в холодном кабинете полупустого замка, последний в роду, которому триста лет не было равных, и смотрит, как чужой человек по ниточке растаскивает всё, что строили его деды, а он ничего не может поделать.

Мне ли не знать это чувство. Я его целый месяц носила в себе, глядя, как Северина растаскивает отцовскую лавку. Только у меня была одна лавка, а у него целый край. Большая беда виднее на большом. Но и болит так же.

— Я найду вам, за что его засудить, ваша милость, — говорю тихо, и это уже не сделка, что-то другое. — Раз он режет пером, значит, где-то оставил чернильный след. Идеально чистых книг не бывает. Бывают только те, что плохо искали. А я поищу хорошо.

Он поднимает на меня глаза, и в них что-то дрогнуло — не лёд, на один короткий миг совсем не лёд. Потом снова закрывается, как ставень.