Дамиан молчит. Потом кладёт поверх жалобы другую бумагу — из тех, что он тянет по своим каналам, по откупам и трактам.

— Ортвин два года назад чуть не пошёл под суд, — говорит он. — Проворовался на казённом подряде, дело было верное, тюрьма. И вдруг замялось само собой. Кто-то откупил его долг перед казной и накрыл дело.

— Кто?

— Догадайся.

Я смотрю на его бумагу, на цепочку имён и векселей, и в самом конце нахожу то, что уже научилась узнавать. Ссудная контора Кальбеков. А за Кальбеками, если пройти до дна, — три волнистые черты и корона.

Значит, Ортвин не просто взяточник, которого купила Северина на один раз. Ортвин — человек Скейна, посаженный на самый верх купеческой Гильдии, откупленный от тюрьмы и с тех пор послушный. И теперь понятно, отчего мой суд назначен в Торговой палате, где старшина — Ортвин. Понятно, отчего судьи глухи. Понятно, отчего полтора десятка подписей собрались за два дня.

Меня не просто судят. Меня судит рука Скейна, надевшая мантию.

— Он всё предусмотрел, — говорю я тихо. — Ножом меня не достать, пока я под вашим крылом. Так он достаёт меня Гильдией. Своей Гильдией. Он не Северине помогает. Он через Северину чистит своё же дело: убирает единственного свидетеля, который знает, откуда у вдовы деньги.

Дамиан смотрит на меня, и золото под его зрачками стоит близко к поверхности.

— Тогда мы бьём не по вдове, — говорит он. — И не по Ортвину.

— По Ортвину — тоже. Но не как по взяточнику. — Я собираю бумаги в стопку, ровняю края. — Взяточника Гильдия покроет, она вся из таких. А вот человека Скейна, тайно посаженного судить купеческие тяжбы в пользу одного дома, — не покроет. Купцы простят своему старшине мзду. Не простят, что он торгует их судом оптом, чужому. Мне не надо доказывать, что Ортвин берёт. Мне надо доказать, чьё перо в его руке.

— Это война уже не за лавку, — говорит Дамиан.

— Это никогда и не было за лавку. — Я поднимаю на него глаза. — Отец, ваш дом, я, Юст, книги — всё это одна рука, вы сами сказали. Я просто наконец вижу её целиком. От вдовьей чашки с отваром до печати старшины Гильдии. Одна рука, ваша милость, сверху донизу.

Он долго смотрит на меня. Потом делает то, чего я не жду: накрывает мою руку, ту, что лежит на стопке бумаг, своей. На миг, ладонью, поверх метки. Не отдёргивает.

— Тогда ломать будем её всю, — говорит он. — Сверху донизу.

За окном темнеет. Где-то в этом городе Ортвин ставит печати, Северина считает убыток, а Скейн ждёт дня суда, уверенный, что купил в этом зале всё до последней скамьи.

Так пусть считает, что купил. Я умею играть против того, кто уверен, что уже выиграл. С такими проще всего: они не проверяют сдачу.

Ортвин собирает свою Гильдию через неделю — и, как положено человеку, уверенному в своей силе, зовёт меня прямо туда.

Приглашение приходит вежливое, на хорошей бумаге: старшина Гильдии желает выслушать обвиняемую Хартвуд до слушания, дабы «по-отечески уладить недоразумение в купеческом кругу». Дамиан читает приглашение и мрачнеет.

— Это ловушка.

— Разумеется. — Я откладываю бумагу. — Он хочет посмотреть мне в глаза и понять, что я знаю. И заодно показать: он тут хозяин. Я пойду.

— Одна ты не пойдёшь.

— Одна и не выйдет. Приглашение на купеческий сход. Вы там будете белой вороной, ваша милость, лорд среди лавочников. Пусть. Мне сейчас полезнее, чтобы все видели, чьё крыло надо мной.

Сход собирается в гильдейском доме, в большой палате с длинным столом. Купцы, старшины помельче, стряпчие. Ортвин во главе — грузный, гладкий, с той спокойной сытостью, что бывает у людей, давно переставших бояться. Он встречает меня с улыбкой, усаживает, велит подать вина. Играет доброго старшину, который жалеет запутавшуюся девочку.

А в углу, у окна, стоит человек, которого я не звала и не ждала. Молодой, дорого одетый, с ленивой красотой в лице. Он смотрит на меня так, как смотрят на товар, который решают, брать или нет.

— Барон Кейд, — представляет его Ортвин с удовольствием. — Друг Гильдии и, смею надеяться, скоро — друг госпожи Хартвуд.

Кейд отделяется от окна и подходит. Кланяется мне ниже, чем стоило бы кланяться обвиняемой, и берёт мою руку прежде, чем я успеваю её убрать.

— Наслышан, — говорит он. — Дочь Ансельма Хартвуда, живая и прекрасная, наперекор всем слухам. Вдова Северина только о вас и говорит. По-родственному беспокоится о вашей судьбе.

По-родственному. Вот, значит, откуда ветер. Северина не просто мстит через Гильдию. Северина сватает. Выдать меня за барона — и всё решается разом: у обвиняемой появляется знатный муж, который «по доброте» берёт на себя её дела, её долги, её лавку. Замужняя жена не ведёт тяжбу сама, за неё говорит муж. Меня хотят не повесить. Меня хотят надеть на палец Кейду, как перстень, и через этот перстень прибрать всё, что я отбила.

Я мягко тяну руку из его пальцев. Он держит на миг дольше, чем нужно, и отпускает с улыбкой.

— Барон, я под судом, — говорю ровно. — Дурная партия для знатного человека.

— Суд — недоразумение, которое уладится. — Он улыбается шире. — А хорошая жена под рукой мужа неуязвима для недоразумений. Подумайте, госпожа Хартвуд. Я умею быть щедрым к тем, кто мне дорог.

Он говорит это, глядя мне в лицо, и я слышу за красивыми словами всё то же, что слышала от Агнессы про тёплую комнату. Заботу, под которую хорошо не просыпаться.

И тут между нами встаёт Дамиан.

Он не говорит ни слова. Просто делает шаг и оказывается между мной и Кейдом, спиной ко мне, лицом к барону, и от него катится тот холод, от которого в жаркой палате разом стихают разговоры. Кейд, надо отдать ему должное, не отступает. Задирает голову, смотрит на дракона снизу вверх.

— Лорд Вардис. Не знал, что вы теперь опекаете купеческих дочерей.

— Госпожа Хартвуд — свидетельница по моему делу против дома Скейнов, — говорит Дамиан. Голос ровный, и оттого страшный. — До суда она под моей рукой. Всякий, кто тронет её, тронет меня. Передайте это тем, кто вас прислал, барон. Дословно.

В палате очень тихо. Ортвин перестаёт улыбаться. Кейд держит лицо, но я вижу, как у него дёргается кадык.

— Я всего лишь предложил руку и сердце, — говорит он с деланой лёгкостью. — Не знал, что на неё уже кто-то… наложил лапу.

— Теперь знаете.

Кейд отступает — красиво, будто сам так решил, — и уходит к окну. Ортвин быстро сворачивает сход, наговорив пустых слов про то, что «недоразумение уладится по-семейному». Меня отпускают.

За дверью гильдейского дома, на улице, Дамиан наконец оборачивается ко мне. И я вижу, что холод в нём никуда не делся, только теперь он направлен не на Кейда.

— Ты позволила ему держать твою руку.

— Я не позволяла, ваша милость. Он взял. — Я останавливаюсь. — И вы напрасно. «Наложил лапу» — теперь это разнесут по всему городу. Что дракон Вардис не свидетельницу бережёт, а женщину стережёт. Скейну только того и надо: увидеть, что вы за меня держитесь не по делу.

Он молчит. Потом произносит глухо:

— Я знаю. Не сдержался.

И это простое, тяжёлое «не сдержался» стоит между нами дольше, чем стоял бы любой другой ответ.

Ночью я возвращаюсь к тому, ради чего вообще держусь за жизнь, — к книгам Дамиана. Пожар сжёг почти всё, что я собрала, но не мою память, а я, садясь за чужой счёт, запоминаю его лучше, чем своё лицо в зеркале.

Я свожу заново утечку по дому Вардиса. Виго мёртв, крот, которого я вычислила, лежит в земле, — но дом всё равно течёт. Скейн по-прежнему знает цены Дамиана раньше казны. Значит, Виго был не один. Значит, в Соляном Пределе остался ещё кто-то, кто и сейчас пишет Скейну под руку.

Я раскладываю то немногое, что уцелело, и то, что помню наизусть, и ищу не вора — вор нашёлся бы легко. Ищу человека, который знал всё то, что знал Виго, и знает до сих пор. Кто был при Дамиане в те же годы. Кто имел доступ к откупным грамотам, к дорожным книгам, к печати. Кого дракон подпускает к себе близко и сейчас, после Кресса, после Виго, — так близко, что и не проверяет.