Дамиан молчит. Долго.

Потом берёт перо.

— Ваша милость. — Я делаю шаг к нему, и меня перехватывают за плечи. — Дамиан!

Он поднимает на меня глаза, и в них нет ни золота, ни льда. Одно то, что он прятал от меня целый год.

— Я двадцать лет держал этот дом, — говорит он тихо, мне одной. — Я его удержу и без откупов. А без тебя не удержу ничего.

И подписывает первый лист.

Скейн наклоняется, поднимает бумагу, проглядывает, кивает. Кладёт перед ним второй.

— Теперь этот.

Перо замирает над листом. И вот тут в зале раздаётся голос — тихий, скучный, тот самый, каким мне рассказывали, как варят зелье.

— Хозяин, — говорит Фенн от стола. — Не даст он второй подписи.

Скейн оборачивается.

— Отчего же?

— Оттого, что четверти часа уже нет. — Фенн смотрит на свои склянки, потом на Дамиана. — Я считал по кромке метки. Кромка горячая, связь крепкая. На такой связи зелье держит вдвое хуже. У него огонь вернётся раньше, чем вы дочитаете лист.

Скейн смотрит на него, и в лице у него впервые за весь вечер проступает то, чего я ждала весь этот год.

— Ты сказал: три стрелы — вся ночь.

— Сказал, — соглашается Фенн ровно. — Ошибся.

Он произносит это, глядя хозяину прямо в глаза, и никакой ошибки в его блёклом лице нет и в помине.

Скейн не кричит. Такие не кричат.

Он делает три шага к столу, к Фенну, и трость в его руке уже не опора.

— Сколько ты взял, — говорит он. — И у кого.

— Нисколько, хозяин. — Фенн стоит смирно, руки по швам, и от этой смирности мне делается не по себе. — Мне не платили. Я сам посчитал.

— Что ты посчитал, мразь?

— Себя. — Фенн чуть поводит плечом. — Госпожа Хартвуд утром в подвале разложила мне мой счёт, и он сошёлся. Чиновник из казённой аптеки под дознанием. Три выписки сверх счёта, и все на моё имя. Вдова, что знала лишнее, померла в понедельник. Кресс, что знал лишнее, помер до дознания. Я знаю больше их обоих. — Он поднимает на Скейна блёклые глаза. — Мне полсотни лет, хозяин. Я варю двадцать лет и умею считать, во сколько мне встанет чужая тайна. В ваших книгах я мёртвый уже месяца два. Просто дата не проставлена.

— И ты решил, что живым ты у них дороже.

— Живым я у них свидетель, — говорит Фенн. — Мёртвым я у вас строчка расхода.

Скейн бьёт его тростью в лицо. Фенн падает, и склянки летят со стола, и стеклянный звон катится по всей зале.

И в этот самый миг тот, кто стоит на коленях в кандалах, поднимает голову.

Я вижу, как это возвращается. Сначала жар — воздух над полом снова начинает дрожать. Потом свет: тусклый уголь в его глазах медленно наливается золотом, изнутри, будто кто-то поднял заслонку. Кандалы, толстые, с двойным замком, начинают темнеть и краснеть у него на запястьях.

Один из тех, кто держит его за плечи, вскрикивает и отдёргивает руки.

— Стреляйте! — говорит Скейн, и голос у него наконец срывается. — Все, кто с самострелами, стреляйте!

Стреляют трое. Один болт уходит в свод. Два входят Дамиану в спину, и он от этого дёргается, но не гаснет. Остальные щёлкают вхолостую, и я слышу, как кто-то у стены отчаянно кричит: «Пустые! Наконечники пустые!»

Двенадцать стрел снаряжал человек, что весь вечер перекладывал склянки без надобности.

Дальше всё делается очень быстро.

Кандалы лопаются с треском, будто рвётся цепь на колодезном вороте. Дамиан встаёт с колен, и я вижу, что он снова начинает расти, но растёт не до конца, не до крыльев — на это в нём не хватает силы, из него натекла лужа на каменный пол. Он остаётся человеком, только очень большим, очень быстрым и очень злым, и от рук его идёт такой жар, что тот, за кого он берётся первым, кричит недолго.

Люди Скейна не выдерживают. Двое бросают самострелы и бегут к дальним дверям. Кто-то лезет в окно, срывая доски. Кто-то падает на колени и закрывает голову руками.

А Скейн стоит.

Он стоит посреди своей рассыпавшейся залы, прямой, сухой, с тростью, и смотрит, как к нему идёт то, что он двадцать лет обходил стороной. И вот теперь, впервые с того дня, как я увидела его у колонны в королевском суде, я вижу на его лице страх.

— Вардис, — говорит он. — Подумай. Убьёшь меня — и король…

— Король, — повторяет Дамиан.

Он берёт Скейна за горло одной рукой и поднимает над полом, легко, как поднимают кошку. Трость падает и катится по камню.

Я знаю, что будет дальше. Я вижу это по его лицу — по тому, что от лица осталось.

— Дамиан. — Я иду к нему через залу, между лежащими, между битым стеклом, и голос у меня ровный, потому что сейчас ему нужен ровный. — Дамиан, посмотрите на меня.

Он не оборачивается. Пальцы на горле Скейна сжимаются, и тот уже не говорит, только хрипит и скребёт ногтями по его руке.

— Двадцать лет, — говорю я, подходя вплотную. — Двадцать лет он ждал именно этого. Не откупов, не бумаг. Этого. Чтобы вы взяли его за глотку при свидетелях. Оглянитесь, ваша милость. Тут восемь живых. Все они завтра пойдут к королю и скажут одно: дракон Соляного Предела ворвался в дом и задушил лорда голыми руками. И тогда он выиграет, мёртвый. С того света, вашей же рукой. Он всю жизнь платил чужими смертями. Не давайте ему заплатить своей.

Хрип делается тише.

— Он убил моего отца, — говорю я, и голос всё-таки садится. — Он оплатил мою смерть. Он сжёг мой дом. Мне хочется этого сильнее, чем вам, ваша милость, слышите? Мне. Хочется. Сильнее. — Я кладу ладонь ему на предплечье, на голое, обожжённое, и оно раскалено так, что я едва терплю. — И всё-таки я говорю: поставьте его на пол. Живой он вернёт вам откупа. Живой он ответит перед королём за четыре смерти, а не отделается одной. Пожалуйста. Мы взыскиваем, а не убиваем. Вы сами это слышали от меня в его доме. Так пусть будет по-моему хоть раз до конца.

Он стоит целую вечность.

Потом пальцы разжимаются, и Скейн падает на камень, и его выворачивает, и он хватает воздух, лёжа на боку.

Дамиан оборачивается ко мне. Золото в его глазах гаснет медленно, неохотно, и он покачивается, и я успеваю подставить плечо прежде, чем он оседает. Он тяжёлый, я почти не удерживаю, и мы вместе опускаемся на пол.

— Ваша милость. Дамиан. — Я разрываю на нём рубаху там, где торчат стрелы, и рук у меня две, а дыр больше. — Не смейте. Слышите? Только не теперь.

— Не смею, — говорит он, и на губах у него пузырится тёмное.

За окном, там, где заколочены доски, вдруг делается светло от факелов, и по двору катится топот многих ног, и чей-то голос кричит, чтобы открывали именем короля.

Первым в разбитые двери входит мессир Атрел.

Он останавливается на пороге и оглядывает залу: битое стекло, тела у стен, восьмерых своих, что вяжут уцелевших, лорда Скейна на полу с багровым горлом, дракона, что истекает кровью у меня на коленях, и лекаря с разбитым лицом, который поднимается на четвереньки среди осколков.

— Опоздал, — роняет Атрел. — На четверть часа.

— Вовремя, мессир, — говорю я. — Ровно вовремя. Тут восемь живых свидетелей, лорд Скейн у ваших ног, и вот этот человек. — Я киваю на Фенна. — Мэтр Фенн. Тот самый, что поил отваром моего отца, что варил зелье для королевской тюрьмы и что сегодня снарядил хозяину двенадцать пустых стрел. Он будет говорить, мессир. Он уже посчитал, что живым он вам дороже.

Фенн садится на полу среди осколков, вытирает кровь рукавом и кивает — коротко, деловито, будто мы условились о цене.

Атрел смотрит на меня долго.

— Вы и здесь торговались, госпожа Хартвуд.

— Всю ночь, мессир. Больше мне было нечем.

Скейна поднимают с пола и вяжут ему руки за спиной, при всех, как вяжут в этом королевстве любого. Он не сопротивляется. Только когда его ведут мимо нас, он останавливается на миг и смотрит сверху вниз — на дракона у меня на коленях, на мои красные по локоть руки.

— Госпожа Хартвуд. — Горло у него разбито, голос сипит. — Вы всё-таки сочли лучше меня. Я поставил на то, что дракон придёт не думая. А вы поставили на то, что мой лекарь однажды посчитает своё. — Он усмехается разбитыми губами. — Люди, госпожа. Всегда подводят люди.