Он смотрит на меня сверху вниз, и в золоте его глаз мешаются ярость и что-то, чему я всё ещё боюсь давать имя.

— Ты понимаешь, что просишь меня отпустить тебя под нож. Зная, что метка не даст мне усидеть на месте. Что каждый раз, как тебе грозит смерть, она будет драть меня по живому.

— Понимаю. — Я не отвожу взгляда, хоть это и трудно. — И прошу не отпускать. Прошу стоять рядом. Разница огромная, ваша милость. Отпустить под нож и запереть от ножа — это два конца одной верёвки. А я прошу третье. Идти со мной к скамье свидетеля и держать. Не вместо меня. Рядом.

Он молчит долго. Потом делает то, чего я не жду: берёт мою руку — ту, с меткой, — подносит к губам и прижимается к запястью, к самому следу. Метка вспыхивает под его губами не болью — теплом, и это тепло растекается выше локтя, к сердцу, так, что у меня перехватывает дыхание.

— Рядом, — говорит он мне в запястье. — Хорошо. Рядом.

Мы стоим так дольше, чем нужно, у тёмного окна, и впервые за всё это время я не считаю. Ни дни до суда, ни людей во дворе, ни выходы. Просто стою, и его губы на моём запястье, и метка гудит между нами двумя, живая.

А потом внизу, во дворе, кричат.

Не так, как кричали в ту ночь, коротко и страшно. По-другому — растерянно, многими голосами разом. Мы отшатываемся друг от друга, Дамиан уже у окна, и по тому, как он застывает, я понимаю: случилось не с нами. Случилось с кем-то.

Во двор, шатаясь, входит человек. Один из тех, кого Атрел послал стеречь Юста у воскобоя Тмарика. Он держится за бок, и между пальцами у него черно.

— Старика взяли, — хрипит он, оседая на руки подбежавшей стражи. — Юста. И книги. Пришли под утро, много, тихо… мы не успели. Увезли на восток.

На восток. К Медным Трактам.

Так, Талия. Ты стерегла себя. Ты стерегла метку. А Скейн, не сумев взять тебя, взял то, без чего твои показания — половина. Старика, что заверит настоящие книги. И сами книги. Он не идёт на тебя в лоб. Он выдёргивает из-под тебя опоры, одну за другой, как выдёргивал их из-под Дамиана двадцать лет.

И теперь у тебя есть выбор, которого он от тебя и ждёт. Сидеть под охраной и прийти на суд с половиной доказательств. Или пойти за стариком туда, куда тебя весь этот год так старались не пустить. На восток. К нему.

Дамиан запрещает мне ехать.

— Это ровно то, чего он хочет, — говорит он, и говорит тихо, а тихий он страшнее крикливого. — Он взял старика не ради книг. Книги он мог сжечь на месте, как сжёг твою лавку. Он увёз его живым, на восток, к себе, чтобы выманить тебя. Старик — крючок. Ты — рыба. Я не дам тебе заглотить.

Крючок он насадил на совесть, и я это знаю точно, потому что перед тем, как прийти сюда спорить, я спустилась во двор к раненому и вытрясла из него всё, что он успел разглядеть.

Старика взяли не тихо. Тихо взять могли: усыпить стражу, вынести Юста и книги, поминай как звали. А они пришли шумно, с факелами, разбудив полулицы, и один, уходя, нарочно бросил раненому в лицо, чтобы тот запомнил и передал: «Скажи девчонке Хартвуд, старик у хозяина. Захочет — знает, где искать». Не ограбление. Приглашение. С обратным адресом.

Скейн не прячет Юста. Он выставил его приманкой на видное место и подписался под ней, чтобы я не ошиблась дверью.

— А если не поеду? — Я стою напротив, и между нами стол, заваленный тем, что у меня осталось. — Через семь дней я войду в королевский суд свидетелем обвинения. С письмом, с распиской, с показаниями Северины. И без настоящих книг и без того, кто их заверит. Знаете, что сделает защита Скейна? То же, что он сделал в прошлый раз. Спросит: а где книги, о которых вы говорите? А где приказчик, что их вёл? И я скажу: их увезли. А мне ответят: удобно. Опять у обвиняемой всё сгорело, всё пропало, все свидетели мертвы или исчезли. И суд рассыплется. Он не прячет старика от суда, ваша милость. Он вырывает его из суда — так, чтобы я осталась с голым словом.

Дамиан молчит. Он знает, что я права, и оттого молчание тяжелее спора.

— Тогда поеду я, — говорит он. — С моими людьми. Отобью старика, привезу книги. А ты останешься здесь, под охраной Атрела.

— И оставите меня одну в городе, где Скейн только что показал, что достаёт из-за любой двери? — Я качаю головой. — Он ждёт, что мы разделимся. Порознь мы вдвое слабее. Вы полетите на восток за стариком — а он тихо возьмёт меня здесь, пока вас нет. Или наоборот. Он всю игру строит на том, чтобы развести нас по разным концам и снять поодиночке. Мы не разделимся, ваша милость. Ни за старика, ни за что.

— Значит, едем оба. Прямо в его руки.

— Значит, едем оба. — Я выдерживаю его взгляд. — Только не в руки. Он ждёт, что мы бросимся спасать старика сломя голову, чувством, не счётом. Дракон, потерявший разум от метки, и девчонка, потерявшая разум от вины. Двое, что бегут в капкан, потому что не могут иначе. Вот кого он ждёт. Давайте приедем не теми.

Дамиан смотрит на меня долго.

— Говори.

Мы выезжаем ночью, тихо, и выезжаем не одни.

Я иду к Атрелу прежде, чем к лошадям. Бужу его, выкладываю всё: Юста увезли, книги увезли, свидетель и доказательства короны — на землях Скейна, за Медными Трактами. И говорю то, ради чего пришла.

— Мессир. Похищен свидетель королевского суда. Вместе с уликами по делу, которое ведёт корона. Не мой свидетель — ваш. Не мои улики — короны. Их держит на своей земле человек, которого его величество через семь дней будет судить. — Я даю этому улечься. — Вы сказали, живой свидетель обрушит дом Скейна. Так вот, ваш живой свидетель едет на восток вызволять другого вашего свидетеля. И я прошу корону не запирать меня в городе, а дать мне бумагу. Королевское предписание: изъять похищенного и улики с земель Скейна и доставить в суд. С правом требовать помощи местной стражи.

Атрел слушает, и в холодных его глазах медленно проступает то, чего я и добивалась, — интерес игрока, которому сдали хорошую карту.

— Вы понимаете, что это значит, — говорит он. — С такой бумагой вы въезжаете на земли Скейна не как беглянка, которую он вправе схватить, а как рука короны. Тронет вас — тронет корону. Ему придётся выбирать: отдать старика и книги по закону или поднять руку на королевское предписание за семь дней до того, как он предстанет перед королём.

— Именно, мессир. Я не еду отбивать старика силой. Силой у Скейна на его земле не отбить, у него там войско, а у нас горстка. Я еду забрать его по закону. Превратить его же капкан в его же ловушку. Он тащит меня на свою землю, чтобы там со мной покончить без свидетелей. А я приеду туда рукой короны, при свидетелях, которых он сам же побоится тронуть.

Атрел долго молчит. Потом встаёт, идёт к столу и начинает писать.

— Я дам вам предписание, — говорит он, не поднимая головы. — И дам своих людей в приставы, чтобы всё было по форме: не набег дракона, а исполнение королевской воли. — Он ставит печать, дует на воск. — Но знайте, госпожа Хартвуд. Бумага защищает вас ровно до тех пор, пока Скейн решает по-умному. Если он решит, что убить вас всех и объявить набегом дешевле, чем отдать старика, — бумага вас не спасёт. Она лишь поднимет цену, которую ему придётся заплатить. Вы ставите на то, что он не захочет платить так дорого за семь дней до суда.

— Я всю жизнь ставлю на то, что человек считает свою выгоду, мессир. — Я беру предписание, ещё тёплое от воска. — Скейн считает лучше многих. На это и весь расчёт.

К лошадям Дамиан приходит уже другим. Он выслушал план во второй раз, из уст Атрела, при печати и приставах, и то, что от меня он принял с трудом, от короны принимает как оружие.

— Ты превратила спасение в тяжбу, — говорит он, подсаживая меня в седло. — Он тащил тебя на бойню. А ты едешь на бойню судьёй.

— Я еду туда, куда он весь год не пускал меня ни под каким видом, — говорю я. — На свою землю он не звал никого, кто умеет читать книги. А теперь сам меня туда тащит. Знаете, что я там найду, ваша милость, кроме Юста? Его книги. Его настоящие, а не показные. Тот, кто прячет чужого свидетеля у себя дома, держит дома и собственные грехи. Он выманивает меня на счётный двор своего дома и думает, что ведёт рыбу на крючок. А ведёт счетовода к своим книгам.