Стряпчий открывает рот и не находит, что сказать.

А потом поднимается Скейн.

Он просит слова, и король ему не отказывает. Он выходит вперёд, насколько дозволяет стража, и оглядывает зал — не судью, не короля. Зал. Скамьи, ряды, проходы, лица.

— Ваше величество, — говорит он своим ровным приятным голосом, и сипа в нём почти не осталось. — Меня сегодня повесят, я это понимаю не хуже вас. Скажу коротко.

Он поворачивается к скамьям.

— В этом зале сидит сорок один человек, что вёл дела через контору Кальбеков. Двадцать девять платили в обители — не в одну эту, в разные, их полтора десятка по королевству. Шестеро сидели у меня за столом в тот год, когда решалось гроннское дело. Я не назову ни одного имени, ваше величество, оттого что имена вам назовут мои книги, а они у госпожи Хартвуд. — Он усмехается краем рта. — Я всего лишь хочу, чтобы милорды поняли: меня судят не за то, чего они не делали. Меня судят за то, что я делал больше и записывал аккуратнее.

Он садится.

И вот теперь я вижу то, ради чего просила полный зал. Лорды на скамьях не глядят ни на Скейна, ни на короля. Они глядят друг на друга — короткими быстрыми взглядами через ряды, поверх голов, и в этих взглядах ни ужаса, ни жалости. Один вопрос: чьё имя всплывёт следующим.

Король тоже это видит. Он смотрит на скамьи долго, и лицо у него делается ещё тяжелее.

Потом он поднимает руку.

— Довольно, — говорит он. — Я услышал.

Он говорит недолго. Дом Скейнов — под королевскую руку, всё имущество в казну, сам лорд Валард Скейн — к смерти, и приговор ему объявят отдельно. Настоятельница Агнесса, старшина Ортвин, ростовщик Кальбек, чиновник аптеки, деверь госпожи Ольм — под суд каждый по своему делу, и дела эти вести мессиру Атрелу. Обители по всему королевству — под королевское дознание, все полтора десятка, а какие найдутся сверх — тоже. Мэтру Фенну — жизнь за показания и вечная ссылка без права лечить.

А потом он поворачивает голову ко мне.

— Соляные откупа, что дом Скейна перебил у дома Вардис за последние пять лет, — говорит король, — возвращаются дому Вардис. Все. С возмещением за прошедшие годы из отходящего в казну имущества. — Он смотрит на Дамиана, что стоит у дальней стены. — Я не оказываю вам милости, лорд Вардис. Я возвращаю ваше. Разница есть, и я хочу, чтобы вы её слышали.

Зал шумит. Судья стучит.

— И последнее. — Король снова глядит на меня. — Девица Хартвуд, вы просили полный зал и получили его. Обыкновенно я спрашиваю у свидетелей, чего они хотят за службу. Вам, чую, спрашивать не надо, вы всё сосчитали заранее. Так говорите.

Весь зал поворачивается ко мне.

Я стою у барьера, и в подкладке у меня по-прежнему лежит письмо со знаком, и рука, отдавшая своё тепло, мёрзнет даже здесь, в жаркой палате.

— Двух вещей, ваше величество, — говорю я. — И обе не про деньги.

Весь зал ждёт, что я попрошу денег.

Я вижу это по лицам. Купеческая дочь, год воевавшая с первым домом юга, получила слово от короля при полном собрании — сейчас она назовёт сумму. Лорды на скамьях прикидывают, во сколько я себя оценю. Кто-то уже прячет усмешку.

— Первое, ваше величество. — Голос держу ровным, потому что зал большой, а сказать надо так, чтобы дошло до последней скамьи. — Обители вы велели взять под дознание, и это верно. Но дознание кончится, а женщины останутся. Те двадцать две, что мы вывезли, и те, что найдутся в других домах. У кого-то отняли имя, у кого-то дом, у кого-то и то и другое. Госпожа Ольм подписала бумагу, по которой её деверь три года владеет её домом. Бумага у нотариуса, всё по закону. По закону дом теперь его.

— И чего вы просите?

— Чтобы такие бумаги считались недействительными, ваше величество. Все. Подпись, взятая у запертого человека за обещание воли, — не подпись. Это то же, что подпись Дамиана под кандалами, которую мессир Атрел приобщил к делу как улику, а не как договор. Пусть корона объявит: всё, что отписано из обители под неволей, возвращается тому, кто отписал. Дома, наследства, опеки. — Я обвожу глазами скамьи. — Здесь, в этом зале, сидят и те, кому это невыгодно. Я знаю. Оттого и прошу вслух, при всех, чтобы после нельзя было тихо замять.

По залу проходит движение. Кое-кто из лордов перестаёт усмехаться.

— Дозвольте, ваше величество. — С одной из передних скамей поднимается лорд, немолодой, в дорогом, и я вижу по лицу, что говорить он собрался не из жалости к вдовам. — Просьба девицы благородна, спору нет. Но помыслите о последствиях. Ежели всякую бумагу, подписанную в обители, объявить недействительной, что станется с добросовестными покупателями? Иной купил дом честно, у нотариуса, не зная, откуда он взялся. Разорите невинных.

— Невинных, — повторяю я. Он не ждал, что ему ответят, и умолкает. — Сударь, я год читаю чужие книги и научилась узнавать, где кончается «не знал» и начинается «не хотел знать». Человек, что купил у деверя дом его невестки за полцены, покуда невестка сидит живая за глухой стеной, знал. Полцены — это и есть цена молчания. За честный дом платят полную. — Я оглядываю скамью. — А кто и вправду купил не ведая, тому корона возместит из имущества виновных. Из того самого, что нынче отходит в казну. Невинный не потеряет ни гроша, сударь. Потеряет тот, кто платил полцены и знал за что.

Лорд садится. Он смотрит на меня так, как весь этот год на меня смотрели те, кому я перекрывала кислород: с той особой неподвижной злостью, что дороже любой похвалы. Я запоминаю его лицо. Кажется, у нас с ним ещё будет о чём поговорить, когда мессир Атрел доберётся до нижних строк.

Король наблюдает за этим, не вмешиваясь, и я понимаю: он нарочно дал лорду встать. Он смотрел, устою ли. Устояла.

Король молчит, глядя на меня, потом коротко кивает писцу.

— Пишите. Всякая передача имущества, совершённая лицом, содержавшимся в обители против воли, ничтожна и подлежит возврату. Дознание мессира Атрела проверит каждую. — Он поворачивается ко мне. — Это дорого мне обойдётся, девица. Половина зала теперь ваши враги.

— Половина зала стала моими врагами час назад, ваше величество, когда открылась чёрная книжица. Я всего лишь не даю им забыть об этом.

Тень чего-то похожего на усмешку проходит по тяжёлому лицу короля.

— Второе, — говорит он.

Вот тут я делаю паузу. Не для красоты. Оттого что второе я никому не говорила, даже Дамиану, и оно мне самой далось трудно.

— Второе — про тех, кому дом уже не поможет, ваше величество. — Я гляжу на него прямо. — Есть женщины, из которых вынули всё. Годами, тихой комнатой, добрым платьем и ложкой каши. Их не вылечить, лекарь сказал мне это сам. Такой была мамаша Сольвейг, которую вы нынче видели. Ей некуда возвращаться, а если и есть куда, она этого уже не поймёт. Родня от них отказалась давно, оттого их и свезли. Я прошу для них не воли. Воля им теперь без пользы. Я прошу дома. Настоящего. С теплом, с едой, с людьми, которым за них платят не чужие благодетели, а корона, и которых корона же проверяет. Не обители. Богадельни, что на виду, а не за глухой стеной.

— И кто будет их держать?

— Я, ваше величество. — Я говорю это и сама слышу, как странно оно звучит в этом зале. — На возмещение, что вы нынче присудили дому Вардис, я, с дозволения лорда Вардиса, открою один такой дом. Первый. Открытый, с книгами, которые всякий вправе прочесть, и с описью, которую я подам мессиру Атрелу помесячно, как подавали свои книги те, кого мы судим. Разница будет одна, ваше величество, и вся она в книгах. У тех приход стоял на смерти. У этого будет стоять на жизни.

В зале очень тихо.

Я оборачиваюсь к дальней стене, где стоит Дамиан, потому что про его возмещение я говорю впервые вслух и без спросу.

Он не сердится. Он смотрит на меня через весь зал, и в лице у него то, чего я не видела ни разу за весь этот год на людях: он не прячет.

— Дом Вардис даёт на это средства, ваше величество, — говорит он громко, чтобы слышали все. — И даёт охотно. Мой отец держал мою мать за стеной из любви и страха, и она за той стеной задохнулась. Я хорошо знаю, чем кончаются тёплые комнаты. Пусть будет хоть один дом, где стена не запирает, а греет.