— Верхом умеешь? — спрашивает дракон, не оборачиваясь.

— Нет, ваша милость. Я из-за прилавка. У нас лошадей держали для обоза, а не для баловства.

Он молчит секунду-другую, будто прикидывает, не бросить ли эту обузу прямо здесь, и внутри у меня всё обрывается: вот сейчас передумает, и вся моя ловкая арифметика гроша не стоит. Но он лишь склоняется с седла, протягивает руку в чёрной перчатке и коротко роняет:

— Тогда держись крепче и не ёрзай.

Ладонь у него твёрдая, а хватка такая, что поднимает меня с земли одним движением, будто пустой мешок, и усаживает боком впереди себя. Вблизи от него тянет тем же грозовым холодом — и вместе с ним живым, звериным жаром, и это так странно, холод и жар от одного человека, что я на короткий миг забываю бояться. Пальцы его на секунду ложатся мне под подбородок, приподнимают лицо, и ледяные глаза с узкими зрачками разглядывают меня в упор, будто ставят клеймо: моё, куплено, не вздумай сбежать. Я не отвожу взгляда, хотя это стоит мне усилия. Он усмехается одним углом рта и отпускает.

Ворота начинают расходиться. Тот самый скрип несмазанных петель, под который меня сюда ввезли, только теперь он ползёт в обратную сторону, и я слушаю его жадно, до последней ноты.

За воротами дорога сразу забирает вниз, к лесу. Серые глухие стены оседают за спиной, без креста, без колокольни, и я велю себе не думать пока ни о Миле, ни о певунье наверху, ни о лекаре, что уже, наверное, трясётся сюда по этой дороге со своими смертными бумагами. Всех сочту потом. Всех до единой. А сейчас у меня новая забота, и сидит она прямо за моей спиной, тёплая и страшная разом.

— Не оборачивайся больше, — говорит он над самым ухом. — Позади не осталось ничего твоего.

— Осталось, ваша милость. Долги. И те, что мне должны, и те, что должна я.

Он хмыкает — коротко, и я не разберу, одобрительно или нет. Какое-то время едем молча, я осваиваюсь и с седлом, и с тем чудом, что жива, и принимаюсь наконец за главное — прикидывать, во что же я вляпалась на этот раз и чем это мне грозит.

— Как звать тебя, купеческая дочь? — спрашивает он погодя.

— Талия. Талия Хартвуд, из торгового дома «Хартвуд и дочь». Пока ещё дочь.

— Дамиан Вардис. — Имя падает тяжело, привычное к тому, что перед ним умолкают. — Дракон Соляного Предела. И раз уж ты, Талия Хартвуд, за одно утро высмотрела в моих книгах то, чего целый штат моих людей не углядел за годы, у меня к тебе разговор посерьёзнее пары краденых возов. Дом мой не просто обкрадывают. Его убивают — медленно, с умыслом. Соляные откупа, что триста лет кормили мой род, уходят из рук. Обозы редеют, поставщики отпадают один за другим, будто кто-то заранее шепнул им бежать. А в книгах всё гладко, и управляющие в один голос клянутся, что дом процветает. Так гладко лгать может лишь тот, кто сидит внутри. И мне до зарезу нужен кто-то, кто умеет читать эти цифры правильно. И кого при этом ещё не купили с потрохами.

Вот оно что. Вот и открылась настоящая цена вопроса, а я минуту назад обольщалась, будто во мне разглядели человека. Никто меня не пожалел и не выкупил по доброте. Меня наняли — прямо здесь, в седле, не дав толком отдышаться после ворот. Что ж, наняли так наняли, дело знакомое. Наниматель, у которого дом медленно режут, а довериться некому, — это, если рассудить холодно, далеко не худшая доля для той, кому нечего терять и очень надо уцелеть. Я снова при книгах, снова нужна, а нужный человек живёт дольше ненужного. Это, пожалуй, первое, что я твёрдо усвоила в этом гостеприимном краю.

Осталась, правда, одна досадная мелочь. Тот, кто заносит нож над домом Вардиса, вот-вот узнает, что дракон привёз откуда-то девчонку, читающую его книги как раскрытую ладонь. И невелика радость — сменить сырую келью на место под чужим, куда более умелым ножом. Но об этом, Талия, будем горевать после. Сначала доедем, а там сочтём и это.

Едем дотемна и ещё полночи, и я успеваю продрогнуть до костей, привалившись к чужой спине, прежде чем впереди, в разрыве между холмами, проступают огни. Редкие, будто кто поскупился даже на них. Дамиан молчал почти всю дорогу. Только раз, когда я задремала и начала сползать с седла, поймал меня за плечо и вернул на место — коротко, без единого слова. Замёрзшая и невыспавшаяся, я считаю плохо, а мне сейчас нельзя считать плохо.

Соляной Предел открывается не сразу. Сначала тянутся варницы — длинные приземистые сараи, где из подземного рассола выпаривают соль, и половина из них, я вижу даже в темноте, стоит тёмными: не дымят, не топятся, брошены. Потом склады, огромные, каменные, из тех, что строят на века и на достаток, только ворота у многих заколочены крест-накрест, и на досках наросла наледь. Заколочены давно. Обозного двора жду большого, шумного, а нахожу почти пустой: десяток подвод под навесом там, где впору стоять полусотне. Соль отсюда триста лет расходилась по всему королевству, отец рассказывал мне про Соляной Предел как про край, где деньги гребут лопатой. Гребли, видно. В прошедшем времени.

И вот что странно, Талия. Когда дело чахнет само, по глупости или невезению, оно чахнет неровно, вкривь и вкось. А тут всё оседает ровно, год за годом на одну и ту же долю. Так само не бывает. Так бывает, когда кто-то тянет с умыслом и не жадничает, чтобы не спугнуть.

Замок стоит на скале над варницами, тёмной громадой с башнями, и в этой громаде теплятся всего несколько окон. Дом, в котором давно не по средствам топить все комнаты сразу. Я эту породу домов знаю: так выглядит купеческая усадьба за год до того, как её пустят с молотка. Только тут не усадьба, тут родовое гнездо дракона, и оттого зрелище ещё тоскливее.

Встречают нас во дворе. Немолодой человек с фонарём, в добром, но поношенном платье, и с ним двое слуг. Кланяется он Дамиану ровно на положенную глубину, ни вершком ниже, и я сразу отмечаю: этот и себя знает, и место своё держит крепко. Управляющий.

— С возвращением, ваша милость. — Взгляд его скользит по мне, по моему облезлому сундуку, по тому, что я сижу в седле господина. — А это?..

— Это Талия Хартвуд. Она будет смотреть счётные книги. Все. — Дамиан спешивается и снимает меня следом, опять без всяких церемоний. — Кресс, мой управляющий. Даст тебе всё, что попросишь.

По лицу Кресса на короткий миг проходит нечто — даже не злость, а быстрый холодный расчёт, знакомый мне до оскомины: так смотрит человек, у которого только что из-под носа увели то, что он считал своим и надёжным. Потом лицо снова делается гладким и услужливым.

— Разумеется, ваша милость. Как будет угодно. — И мне, с поклоном, в котором ровно столько тепла, сколько в здешней ночи: — Добро пожаловать, госпожа Хартвуд.

Госпожа. Ещё утром я была «дитя» и «гостья» в смертной келье, а к ночи выросла в «госпожу». Только по глазам Кресса ясно, что госпожа я тут ровно до первого удобного случая, и случай этот он уже прикидывает.

Меня ведут в дом. Внутри теплее, чем снаружи, но ненамного, и та же печать бедности лежит на всём: где-то со стен сняли шпалеры и остались светлые прямоугольники, где-то горит одна свеча вместо десяти. Прежнее богатство просвечивает сквозь нынешнюю нужду, но держится на честном слове. Комнату мне отводят маленькую, зато сухую и с очагом, и после месяца в сырой келье она кажется мне едва ли не царскими покоями. Старая служанка, Ханна, приносит горячего и хлеба, смотрит на меня с любопытством и жалостью разом и, уходя, роняет: «Ты ешь, деточка, ешь, тут тебя травить некому», — отчего я чуть не давлюсь. Некому. Хорошее напутствие в новом доме.

Едва успеваю согреться, за мной приходят снова. Дамиан ждёт в комнате, которую тут, наверное, зовут кабинетом, и там я наконец вижу их. Книги. Не одну и не две, что он привозил в Обитель для пробы, а все сразу: они громоздятся на длинном столе, на полках, на полу стопками, годы и годы записей, и в этих записях, я знаю, спрятана ложь. У меня ёкает под ложечкой. Только не от страха — от азарта. Дура ты, Талия, тебе бы бояться, а у тебя руки чешутся.