— Своя, — говорю я наконец. — Ты, Мила, теперь своя собственная. А жить будешь у меня, если захочешь, потому что тебе двенадцать и одной жить рано.

Она думает над этим долго, глядя в окно возка.

— А работать что? — спрашивает.

— Считать. — Я усмехаюсь. — Раз уж ты ко мне прибилась, деваться некуда. Буду тебя учить цифрам. У тебя должно выйти: ты в темноте по одному засову дверь узнавала, а это, знаешь ли, тоже счёт.

В столицу мы возвращаемся на десятый день.

Мессир Атрел собирает всё, что собрано, в одну гору бумаг, и гора эта такая, что в канцелярии для неё освобождают отдельную комнату. Книги Скейна с Медных Трактов. Векселя Кальбеков. Обе книги Обители. Показания двадцати двух женщин. Записка королевского лекаря о двадцати трёх телах. Показания мэтра Фенна, что тот даёт четвёртый день подряд, ровно и скучно, будто читает опись, и от этого чтения писцы меняются каждые два часа.

А поверх всего лежит подписанное под кандалами отречение с бурым следом поперёк подписи.

— Довольно ли этого, мессир? — спрашиваю я.

— На дюжину домов, — говорит Атрел. — И половина этих домов из тех, куда я год назад не сунулся бы и с королевским предписанием. — Он глядит на гору бумаг. — Его величество назначил суд на понедельник. Не дознание, госпожа Хартвуд. Суд. Скейн, настоятельница, Ортвин, Кальбек, чиновник аптеки и деверь госпожи Ольм — все разом, одним делом, при короле.

— А я?

— А вы будете говорить первой. — Он смотрит на меня. — И, госпожа Хартвуд, послушайте старика. В понедельник в том зале будет столько знатных людей, сколько не собиралось лет двадцать. Половина придёт смотреть, как падает Скейн. Вторая половина придёт смотреть, много ли вы знаете про них самих.

Я гляжу на гору бумаг, что мы с ним собирали год.

— Тем лучше, мессир, — говорю я. — Пусть смотрят все. Мне как раз нужен полный зал.

В понедельник зал и вправду полон.

Скамьи заняты до последнего места, и по проходам стоят те, кому места не хватило. Лорды, чиновники, купеческие старшины, стряпчие. Я вижу знакомые лица: Лемке в третьем ряду, Тмарик рядом с ним, оба в лучшем платье. Барон Кейд у самой стены — на меня он не глядит и от соседей держится подальше.

Обвиняемых вводят вместе. Скейн первым, за ним Ортвин, Кальбек, чиновник казённой аптеки, деверь госпожи Ольм и матушка Агнесса. Их сажают в один ряд, и, глядя на этот ряд, я думаю о другом: о том, что год назад все они сидели по разным углам королевства и каждый считал себя порядочным человеком.

Скейн держится прямо. Горло у него до сих пор в тёмных пятнах, и от того, что он в тюремном сером, а не в своём дорогом, он стал не меньше, а суше и жёстче.

Входит король, и все встают.

Он садится тяжело, оглядывает зал, потом ряд обвиняемых. И говорит писцам, не поворачивая головы:

— Пишите всё. От первого слова. Я хочу, чтобы через сто лет это читали.

Первой вызывают меня.

Я выхожу к барьеру и рассказываю по порядку, ровно, как выкладывала бы приход и расход. Про то, как меня привезли в Обитель живой и здоровой и в тот же день внесли вклад на помин моей души. Про отца и отвар. Про Кресса в запертой каморке и Северину в запертой камере. Про подложный королевский вызов и нижнюю залу, где стоял стол с двенадцатью стрелами. Про чёрную книжицу, векселя Кальбеков и тридцать совпадений за три года. Про боковую дверь и извёстку.

Говорю я недолго. Час, может, чуть больше. Потом кладу руки на барьер и говорю то, ради чего просила полный зал:

— Ваше величество. Больше я говорить не буду. Мне не поверят: я купеческая дочь, и всё, что у меня есть, — цифры и мёртвые. — Я поворачиваюсь к скамьям. — Пусть говорят живые.

И они говорят.

Первым вызывают мэтра Фенна. Он выходит, сутулый, в чистом, с зажившим лицом, кланяется и начинает своим скучным голосом, будто зачитывает опись:

— Мэтр Фенн, лекарь. Двадцать два года на службе у дома Скейнов. Первое, о чём меня просили, — снадобье для купца Ансельма Хартвуда, чтобы шло на хворь и не отличалось от неё. Я варил, а подавала вдова. Полгода, малыми долями. — Он говорит, не поднимая глаз. — Второе — обитель. Мне платили помесячно, за то, что я приезжал и подписывал бумаги о смерти. Я подписал их за четыре года восемнадцать. Осматривал не всех. Точнее, никого.

По залу проходит гул. Король молчит.

— Третье — узница в королевской тюрьме, вдова Хартвуд. Зелье брали в казённой аптеке по выписке, а выписку заверял вот этот человек. — Фенн, не оборачиваясь, показывает в сторону скамьи, где сидит чиновник. — Четвёртое — зелье на драконью кровь. Я варил его двадцать лет и сварил как надо. В нижней зале его было полкороба.

— Отчего же вы сегодня говорите? — спрашивает судья.

— Оттого, что посчитал, — говорит Фенн ровно. — Я в его книгах давно мёртвый. Просто дата не проставлена.

За ним вызывают вдову Марту Ольм.

Она выходит в том же застиранном платье, седая, прямая, и говорит негромко, и в зале делается тихо, чтобы слышать.

— Марта Ольм, вдова суконщика. Меня привёз в обитель деверь. — Она не оборачивается к скамье обвиняемых, где сидит её деверь, и от этого хуже. — Три года. Через полгода мне сказали, что домой отпустят, если подпишу бумагу. Я подписала. Дом отошёл ему, а меня не отпустили. Он платил за меня помесячно и приезжал раз в год. Кормили дважды в день, когда платили вовремя. Когда задерживали — переводили вниз.

— Что значит вниз? — спрашивает судья.

— Это, ваша честь, нижние кельи. Восемь дверей. Там сыро, там нету окна и засов снаружи. — Она поправляет подол. — Кто внизу пробыл зиму, тот наверх выходит уже тихий.

Она садится. Поднимается вторая.

— Иветта. Фамилии не помню, тут по фамилиям не звали. Меня привёз муж.

Третья говорит только имя и садится. Четвёртая, та молодая, что смеялась, встаёт и говорит быстро, глотая слова, что её звать Хелена, что её привезли в шестнадцать и что она не знает, живы ли её родители.

Их одиннадцать — тех, кто может говорить сам.

Двенадцатую выводят под руки, и она садится, куда посадят, и качается, и тянет своё, без слов, по кругу. Писец глядит на судью, судья на короля.

— Сольвейг, — говорю я от барьера. — Её звали мамаша Сольвейг. Больше о ней никто ничего не знает.

Судья кивает писцу, и тот записывает.

Потом королевский лекарь читает свою записку про двадцать три тела за боковой дверью, про извёстку, про корку на костях у четверых. Читает он сухо и коротко, и слушать его тяжелее, чем всех живых.

А после встаёт стряпчий Скейна.

Он молод, гладок и очень старается.

— Ваше величество, милорды. Всё, что мы услышали, страшно. Однако позвольте разделить. Обитель — заведение, где мой доверитель значился благотворителем. Мало ли кто и куда жертвует. Дурное управление настоятельницы — вина настоятельницы. Смерть купца Хартвуда доказать нечем, тело давно в земле. Слова лекаря — слова человека, который спасает свою шею и потому скажет что угодно. А главная улика обвинения — счётные книги — прочтена и растолкована… — он оборачивается ко мне, — купеческой дочерью. Заинтересованным лицом.

— Разумеется, заинтересованным, — говорю я.

Он сбивается. Он ждал спора.

— Я год добивалась этого зала и не стану притворяться, будто мне всё равно, — говорю я. — Только книги, сударь, читают не по заинтересованности, а по правилам, и правила эти одинаковы для всех. Вот они. — Я поднимаю чёрную книжицу. — Тут запись: «на известное», сумма и число. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму тем же числом. Вот расписка того, кто её получил. Три бумаги, три разные руки, три разных дома. Возьмите любого гильдейского поверителя, какого пожелаете, хоть десяток, и пусть проверят при вас. Если хоть одна пара не сойдётся, я сяду и замолчу.

В зале стоит тишина.

— Их тридцать, — говорю я. — Тридцать пар за три года. И среди них аптека, Гильдия, обитель и лекарь.