Скейн просит слова, и король ему не отказывает.

Он встаёт неспешно, опираясь на трость, и я вижу, как по залу проходит то самое, что проходило в купеческом суде: этого человека здесь боятся, даже сидя выше него. Он кланяется королю ровно на положенную глубину, ни вершком ниже.

— Ваше величество. Я выслушал девицу с восхищением. — Голос ровный, приятный, будто он и вправду восхищён. — Она умна, не по сословию умна. Но ум её — ум сочинителя. Она взяла четыре разные смерти, случившиеся в разные годы, и связала их ниткой, которую спряла сама. Отца её сгубила хворь. Управляющего покарали за воровство свои же, на землях Вардиса, куда мне и дороги нет. Вдова… прискорбно, но в тюрьмах его величества, при всём почтении, травятся и без моего участия. А старик умер от старости в седле. Где здесь я, ваше величество? Нигде. Только в её словах.

Складно. Он разбирает мой ряд по косточке, и косточки поодиночке ломаются легко, я знала, что легко.

— Она назвала имя моего знака, — продолжает Скейн, — на клочке письма без подписи, добытом неведомо где. Она назвала контору Кальбеков, где у половины королевства долги. Она назвала лекаря Фенна, которого, замечу, здесь нет и никто в глаза не видел. Ваше величество, у обвинения нет ни одного живого свидетеля. Ни единого. Все, на кого она ссылается, мертвы и говорить не могут. Мертвецы, ваше величество, на редкость удобные свидетели: они подтверждают всё, что вложат им в уста.

Король молчит. Смотрит на меня: что отвечу.

— Лорд Скейн прав, — говорю я, и по залу проходит удивлённый шумок. — Живых свидетелей у меня нет. Все мертвы. И вот это, ваше величество, и есть моё обвинение.

Я поворачиваюсь к королю.

— Лорд Скейн говорит: мертвецы удобны, они подтверждают всё. Так спросите себя, ваше величество: кому удобно, что они мертвы? Не мне. Мне живой Юст на этой скамье стоил бы больше, чем сто моих слов. Мне живая Северина под присягой обрушила бы дом Скейна за один день. Живые свидетели — это моя победа. Мёртвые — моё поражение. Я потеряла всех до единого. А теперь, ваше величество, скажите: кто выигрывает оттого, что мои свидетели мертвы? Кто в этом зале стал сильнее с каждым закрытым ртом? Не я. Я с каждым слабею. А кто-то — крепнет.

Тишина.

— Я не могу показать вам живого свидетеля, ваше величество, — говорю я. — Их у меня отняли. Но я могу показать, чем их отняли. Мессир Атрел.

Атрел выходит от стены. Кладёт перед королём бумагу королевского лекаря.

— Яд, которым отравлена узница Северина в запертой камере, — говорит он сухо, по-казённому, — из тех, что хранятся в казённой аптеке под замком и выдаются по особой записи. Я поднял записи, ваше величество. За последний год этого зелья взято сверх счёта трижды. И всякий раз выписку заверял один и тот же чиновник аптеки. Человек, который, как выяснилось этой ночью, три года назад вышел из долговой ямы стараниями конторы Кальбеков.

Он кладёт вторую бумагу поверх первой.

— Кальбеков, ваше величество, я тоже поднял. Контора держится на плаву чужими деньгами. Если пройти по векселям до конца — а я прошёл, — деньги приходят с юга. С Медных Трактов. Из одного дома.

Он не называет имени. Ему и не надо. Все в зале уже смотрят на дальнюю стену.

— Это по-прежнему домыслы, — говорит обвинитель, но говорит уже тише, и голос садится. — Совпадения. Долги. Векселя.

— Совпадения. — Король наконец подаёт голос, и голос у него тяжёлый. — Чиновник, что выписал яд, которым отравили мою узницу, вышел из ямы деньгами Кальбеков. Кальбеков живёт деньгами с юга. С юга, где сидит человек, чей знак стоит на письме, которым его же и обвиняют. — Он поворачивает голову к обвинителю, медленно. — А ты называешь это обычной смертью в тюрьме и советуешь мне вернуться к купеческому воровству. Кто тебе за этот совет заплатил?

Обвинитель белеет. Открывает рот и не находит слов.

Вот теперь ряд стоит. Первый труп заговорил вчера, в подклете. Второй, третий, четвёртый заговорили сейчас, все разом. Не именами — деньгами. Я не смогла доказать, кто их убил. Я доказала другое: чем их убили и чьи деньги за это платили. А деньги, ваше величество, не мертвецы. Деньги оставляют след, и след этот ведёт в один дом.

Скейн поднимается снова. И впервые за все наши встречи я слышу в его ровном голосе тонкую, едва заметную трещину.

— Ваше величество. Меня обвиняют на основании долгов чужого чиновника и векселей чужой конторы. Ни один закон королевства не осудит лорда за то, что где-то на юге его деньги смешались с деньгами дурного человека. Я требую…

— Ты ничего здесь не требуешь. — Король говорит негромко, но палата стихает мгновенно. — Требую я. Здесь. Пока. — Он опирается локтями на подлокотники и смотрит на Скейна долго, тяжело. — Ты, может статься, и прав, Валард. Может, ни один закон и не свяжет тебя с этими смертями настолько, чтобы снять с тебя голову. Ты умён, ты чист, руки твои никогда ничего не держали, кроме пера. Я знаю таких. Я их всю жизнь сужу и всю жизнь отпускаю за нехваткой петли.

Он выпрямляется.

— Но эта девица показала мне ряд. И теперь я его вижу и развидеть не могу. А король, который увидел ряд и отпустил, — плохой король. Посему. — Он поднимает руку, и писцы замирают над листами. — Дело не закрыто и к купеческому воровству не сведено. Дом Скейна берётся под дознание. Мессир Атрел ведёт. Все откупа, все конторы, весь юг — под опись и проверку, до последней грамоты. А сам лорд Скейн до конца дознания моей волей остаётся в столице и никуда с моих глаз не съедет.

Скейн стоит очень прямо. Лицо гладкое. Но трость в его руке чуть подрагивает, и это вижу не я одна.

— Как будет угодно вашему величеству, — говорит он.

Король встаёт. Все встают следом. Уходя, он на миг задерживается против меня — грузный, усталый, тяжёлый, — и роняет, глядя сверху вниз:

— Ты считаешь громко, девица. Мне это неудобно. — Пауза. — Но полезно. Считай дальше. Я послушаю.

И выходит.

Я стою у барьера, и колени наконец начинают дрожать — теперь, когда всё позади и можно. Не выиграла. Я знаю, что не выиграла: Скейн не осуждён, голова его на плечах, а дознание может тянуться годами и зайти в песок. Но дом его вскрыт. Его откупа — под опись. Его конторы — под проверку. А там, в этих конторах, лежат его книги. Непрочитанные. Те самые, до которых я не добралась в его замке.

Теперь до них доберётся корона. Моими руками.

У самых дверей меня нагоняет Атрел. Он не поздравляет — не тот человек, — но идёт рядом шаг в шаг, и это дороже поздравлений.

— Вы понимаете, что вы сегодня сделали, госпожа Хартвуд, — говорит он вполголоса. — Не с ним. С собой. До сего дня вы были свидетелем: свидетеля берегут. Теперь вы — та, что вскрыла дом Скейна перед королём. Пока дознание идёт, вы для него не помеха в суде. Вы — единственная причина этого дознания. Не станет вас — не станет и причины, и всё тихо осядет обратно в песок.

— Я это знаю, мессир.

— Знаете. — Он останавливается. — Тогда знайте и то, чего пока не знаю я, а вы, чую, знаете. Он не пойдёт на вас так, как ходил на прочих. Яд, камера, дорога — это для свидетелей. А вы больше не свидетель. Вы стали ему нужны для чего-то другого. Я тридцать лет читаю людей, госпожа. И на лорде Скейне сегодня я прочёл не злость. Я прочёл любопытство. Он на вас смотрел так, будто вы для него не угроза, а находка. — Атрел прищуривается. — Вы, часом, не знаете, отчего бы?

— Не знаю, мессир, — говорю я и выдерживаю его взгляд, хоть метка под рукавом и теплеет предательски.

Он смотрит на меня ещё миг. Потом кивает — не поверил, но и допытываться не стал.

— Берегите себя, госпожа Хартвуд. И того, кто вас бережёт. — Он уходит. — Особенно того, кто вас бережёт.

Так, Талия. Ты подняла четырёх мертвецов, провела их перед королём, и король не смог развидеть ряд. Скейна не повесили. Но и не отпустили. Его распеленали до книг — а человека, чьи книги легли перед тобой, ты уже наполовину победила.