Дамиан застывает с рукой на моём стремени. Потом смеётся — коротко, впервые за много дней, и от этого смеха мне вдруг делается тепло.

— Скейн думает, что заманил тебя, — говорит он.

— А это я заманила себя к нему в дом, его же руками, с королевской бумагой в подкладке. — Я разбираю поводья. — Едем, ваша милость. У нас семь дней, похищенный свидетель и целый вражий дом непрочитанных книг впереди. Давно я так не ждала дороги.

Мы трогаем в темноте — двое драконов, горстка людей и приставы короны, — и поворачиваем на восток, к Медным Трактам, куда меня столько раз грозили увезти и куда я наконец еду сама.

Первые версты мы едем молча. Потом Дамиан подъезжает ближе, борт о борт, так что моё колено задевает его стремя.

— Если он поймёт про метку раньше, чем мы возьмём старика, — говорит он тихо, не глядя, — весь твой план рухнет. Королевская бумага бережёт свидетеля. Истинную она не бережёт. За живой тобой он полезет через любую бумагу и через любого короля.

— Знаю. — Метка под рукавом теплеет от его близости, будто отзывается на своё имя. — Значит, сделаем так, чтобы не понял. До самой скамьи свидетеля.

— А если поймёт.

Я поворачиваюсь к нему. В темноте видно только золото его глаз да белый пар дыхания.

— Тогда, ваша милость, вы наконец перестанете держать когти при себе. И мы поглядим, чей это будет короткий путь.

Так, Талия. Считай. Ты въезжаешь в дом человека, что оплатил твою смерть, отравил твоего отца, сжёг твою лавку и держит твоего старика в подвале. Въезжаешь по его зову, ему навстречу, в самое сердце его силы.

И впервые за весь этот год страх у тебя стоит не впереди счёта, а позади. Потому что там, куда ты едешь, лежат его книги. А человека, у которого ты прочла книги, ты уже наполовину победила. Осталось до них добраться.

Земли Скейна начинаются с дороги, по которой не стыдно ехать и королю.

Мы въезжаем на Медные Тракты на третий день, и разница видна сразу, безо всяких книг. Дорога широкая, укатанная, с каменными столбами через версту, мосты крепкие, при каждом сторожка и мытник. Обозы идут густо, встречные и попутные, и на каждом груз под рогожей, а поверх рогожи знак: три волнистые черты и корона. Всё здесь дышит тем достатком, что двадцать лет утекал с Соляного Предела, и я гляжу на него и вижу не богатство, а то, откуда оно взято.

Дамиан молчит всю дорогу, едет прямо, глядит поверх голов, и желваки у него ходят под скулами. Я понимаю его без слов: он въезжает на землю, которая по праву наполовину его. По каждому мосту, что мы минуем, когда-то шла соль Вардисов, и каждый мытник, что кланяется нам, кланялся бы его деду.

— Не смотрите так, ваша милость, — говорю я тихо, поравнявшись с ним. — Он этого и хочет, чтобы вы ехали и злились. Злой человек считает плохо.

— А ты не злишься? — Он не поворачивает головы.

— Злюсь. Просто держу злость там же, где страх, — в отдельном столбце. — Я киваю на очередной обоз под короной с чертами. — А пока смотрю и считаю. Вон тот шёл гружёным туда и порожняком обратно, я приметила его ещё утром, значит, соль он возит в одну сторону. А ведь это соляной откуп, который два года назад был вашим. Гронны. Мы едем мимо украденного у вас куска, и я запоминаю каждый камень. Пригодится в суде.

Дамиан наконец смотрит на меня, и что-то в его лице отпускает.

— Ты и здесь считаешь.

— Я всегда считаю. Иначе давно бы уже выла в голос, как выл бы всякий на моём месте.

Замок Скейна встаёт над трактом к вечеру, и он не чета Соляному Пределу. Тот — старая громада с потухшими окнами, дом, где давно не по средствам топить все комнаты. А этот светится весь, снизу доверху, при знамёнах, при страже на стенах, при новой кладке, что белеет свежими заплатами на старом камне. Дом на подъёме, дом, что жрёт соседей и оттого толстеет. Ворота открывают прежде, чем мы подъезжаем: нас ждали, конечно, ждали, всю дорогу за нами шли его разъезды, я их считала тоже.

Во дворе нас встречает не Скейн — он не выходит к гостям во двор, он ждёт, когда гостей приведут к нему. Встречает управитель, гладкий, вежливый, с той же улыбкой, что была у Кресса в первый вечер, только одетый дороже.

— Лорд Вардис. Госпожа Хартвуд. — Он кланяется ровно, без насмешки, но и без тепла. — Мой господин ждал вас. Он рад, что вы приняли приглашение.

— Мы приняли не приглашение. — Я подаю ему королевское предписание, развёрнутым, чтобы печать была видна всем во дворе. — Мы прибыли по воле его величества, забрать похищенного свидетеля Юста и похищенные улики. Проводите нас к вашему господину, и пусть при разговоре будут королевские приставы. Так по форме.

Управитель смотрит на печать, и улыбка на миг застывает у него на лице — ровно на тот миг, что застыла когда-то у Кресса. Он не ждал бумаги, никто здесь не ждал бумаги. Ждали двоих, ослепших от метки и страха, что примчались за стариком.

— Разумеется, — говорит он, справившись с собой. — Прошу за мной. Оружие, с вашего позволения, придётся оставить во дворе.

— Оружие оставим. — Дамиан говорит это впервые за весь день, и голос у него ровный, тяжёлый. — Только знай, любезный: моё оружие во дворе не остаётся. Оно всегда при мне.

Управитель смотрит на него снизу вверх — на дракона, у которого всё оружие в нём самом, — и не находит, что ответить. Просто кланяется ещё раз и ведёт нас в дом.

Скейн принимает нас в большой зале, за длинным столом, один. Ни стражи по стенам, ни советников за спиной — только он, свечи да вино в двух кубках, налитое заранее, будто он и вправду ждал доброго разговора. Вблизи, у себя дома, он ещё спокойнее, чем был в суде: человек, у которого всё под рукой и всё сочтено.

— Госпожа Хартвуд. — Он поднимается ровно настолько, насколько встают перед гостьей ниже себя, и указывает на кубки. — Лорд Вардис. Прошу. Дорога длинная, а разговор у нас, я думаю, выйдет недолгий.

Мы не садимся и кубков не трогаем.

— Где Юст, — говорю я.

— В тепле и сохранности. — Скейн отпивает из своего кубка, показывая, что вино не отравлено, и это тоже расчёт, у него всё расчёт. — Старик стар и напуган, но цел. Как и его любопытные книги. Я, признаться, прочёл их с интересом: у покойного Ансельма был толковый приказчик. — Он ставит кубок. — Но перейдём к делу. Вы приехали за стариком и книгами, и я готов отдать вам и то, и другое. Хоть сейчас.

Я жду. Такие даром не отдают.

— В обмен на что, — говорю я.

— На малость. — Скейн улыбается, и улыбка у него почти добрая. — На бумагу, что лежит у вас в подкладке. На письмо со знаком, на расписку из Обители, на показания покойной вдовы — на всё, что вы намерены предъявить королевскому суду через семь дней. Отдайте мне это и забирайте старика, книги, езжайте с миром. Никто вас не тронет, слово Скейна.

Вот он, торг, ради которого всё и затевалось. Не капкан на ножах, а обмен. Он умён, я всегда это знала, но только теперь вижу насколько: он не собирался резать меня в подвале, он собирался меня купить, как купил всех прочих. Дать то, что мне дорого, за то, что опасно ему.

— А если не отдам, — говорю я.

— Тогда, боюсь, старик не доживёт до утра. — Он произносит это тем же ровным, вежливым тоном, каким предлагал вино. — И книги сгорят. И вы уедете с вашей королевской бумагой да половиной доказательств навстречу суду, который без второй половины рассыплется. Я предлагаю вам честную сделку, госпожа Хартвуд, и вы, купеческая дочь, должны бы её оценить. Синица в руке — живой старик и целые книги — против призрачной надежды свалить меня в суде, где у меня, поверьте, ещё остались друзья.

Я стою, гляжу на два нетронутых кубка и складываю — быстро, так быстро, как не складывала ещё никогда. Потому что он прав в одном, и это опасно: старик и книги здесь, живые и целые, у него в руке, а суд за семь дней и за сотню вёрст, и вправду может рассыпаться. Но одного он не знает. Он торгуется со мной так, будто у меня на руках только то, что зашито в подкладку, а у меня на руках весь его дом, полный непрочитанных книг, и королевская бумага, что дала мне право эти книги требовать.