Цифры, Талия. Только цифры.

Но как бы я ни заставляла себя, а мысли все равно возвращаются к нему.

Уже под конец, когда я собираю бумаги, чтобы спрятать их подальше от чужих глаз и чужого огня, приходит последний обрывок ответа из столицы.

Короткая записка от того же стряпчего. Она написана коротко, и настолько между делом, что мне приходится перечитать её дважды, прежде чем я наконец понимаю, что это и что она значит.

Стряпчий пишет, что, наводя справки о доме Хартвудов, он оказался не первым. За месяц до него о том же деле спрашивал ещё один человек. И делала он это осторожно, через контору Кальбеков. Того человека не интересовали ни разорение дома, ни долги, его интересовало только то, что правда ли, что дочь старого Ансельма умерла в Обители Скорбной Девы. И правда ли, что тело её кто-нибудь видел.

Я опускаю записку на стол.

Так, Талия. Считай быстро, потому что времени у тебя, кажется, меньше, чем ты думала. Твой пожар не остался незамеченным.

Где-то на юге человек с тремя чертами и короной на печати задаёт неудобный вопрос: жива ли та, за смерть которой он однажды заплатил вперёд. И если он получит ответ, который ты так старалась от него спрятать, в следующий раз в пламени пожара могут оказаться не книги и бумаги, а… я сама.

Подтверждение приходит быстрее, чем я смела надеяться, — на десятый день после того, как Виго уехал в темноте на восток.

Его приносит человек Дамиана из казны, тот, что сидит при откупном столе и получает от господина отдельное жалованье за хорошую память. Пишет он коротко: третьего дня в казну явился поверенный дома Скейнов с прошением на соляной откуп в Гроннах.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить чужую цену. И цена эта — до последнего гроша та самая, которую мы с Дамианом выдумали для Виго. День в день, грош в грош.

Я читаю это дважды, потом кладу листок на стол и некоторое время просто смотрю в стену, потому что внутри разом делается и холодно, и горячо.

Получилось. Приманка, которую я подсунула одному-единственному человеку в доме, легла на стол в казне за двести вёрст отсюда, слово в слово. Так не бывает случайно. Теперь у меня не подозрение, а цепочка: я — Виго — Скейн.

Три звена, и все три можно доказать. Виго знал ложную цену, потому что я ему её скормила. Скейн назвал ту же цену в казне, потому что узнал её от Виго. Значит, свой человек Скейна в доме Вардиса больше не догадка. У него есть имя, лицо и посадка в седле.

Радоваться, впрочем, рано, и я это понимаю прежде, чем успеваю обрадоваться толком. Скейн не дурак, дураки не выедают чужие дома по грамотам год за годом.

Он привезёт свою надбавку в казну — а нашего человека там не окажется, потому что никакого прошения мы и не готовили. И тогда Скейн поймёт то же, что поняла я: его накормили пустышкой.

Что в доме Вардиса завёлся кто-то, кто ведёт счёт не хуже него самого и играет с ним втёмную. Такое он не спустит.

И всё же от этой победы во рту горько. Виго не мелкий воришка у чужого амбара, каких я ловила за прилавком пачками. Виго двадцать лет носил за Дамианом и меч, и тайны. Одно дело — вывести на чистую воду Кресса, жадного и чужого. Другое — положить перед драконом имя того, кого он любит, и смотреть, как он будет это имя переваривать.

Я знаю наперёд, что будет: сначала он не поверит, потом поверит и разъярится, а потом захочет решить всё силой и быстро. А быстро тут нельзя.

Дамиан выслушивает всё это, стоя у окна, спиной ко мне, и по развороту плеч я вижу, что он уже принял решение и оно ему не по вкусу.

— Я возьму Виго сегодня, — говорит он.

— Рано, ваша милость.

Он оборачивается резко.

— Рано? Ты дала мне цепочку, которую просила. Ты своими руками доказала, что человек, который вынес меня из огня, продал меня Скейну. Чего ещё ждать?

— Того, что цепочка ведёт дальше Виго. — Я не отступаю, хоть смотреть на него сейчас тяжело: за его злостью я вижу боль, а эту боль я понимаю.

Про Виго я уже знаю от Ханны то, чего Дамиан не говорит вслух. Двадцать лет назад Виго вынес его, восьмилетнего, из горящего дома, где остались отец и мать. Тащил мальчишку на руках через огонь, обгорел сам.

С той ночи дракон верил ему как никому на свете. А теперь выходит, что человек, спасший его из одного огня, сам подпалил другой — с той же девчонкой внутри, что сидит сейчас перед ним со своими столбцами. Такое не укладывается в голове с первого раза. Я даю ему время, чтобы уложилось.

— Возьмёте Виго — возьмёте одно звено, — продолжаю я. — Он будет молчать, как молчал бы верный, или Скейн уберёт его раньше допроса, как убрал Кресса. И мы снова окажемся там, откуда начали, только без крота, за которым можно следить. Живой Виго на своём месте сейчас дороже мёртвого Виго под стражей. Через него мы видим Скейнову руку. Уберём его — ослепнем.

Он молчит долго. Я знаю, чего ему стоит оставить предателя за своим столом, зная, что тот предатель. Но он умён, и потому кивает.

— Хорошо. Пусть пока живёт и думает, что чист. Но, Талия… — Он подходит ближе. — Он ведь тоже считает. Не так, как ты, но считает. И рано или поздно сложит: пустую цену знала ты. Что ты будешь делать тогда?

Хороший вопрос. Я его себе уже задавала.

— Пока ничего, ваша милость. Пока он не сложил, он опасен, но предсказуем. По-настоящему опасно станет в тот день, когда он сложит две вещи разом: что пустую цену знала я — и кто я такая.

Дамиан смотрит вопросительно, и я объясняю то, о чём молчала со вчерашнего вечера, с той записки из столицы.

— Скейн уже спрашивает на юге, правда ли, что дочь Хартвуда умерла в Обители. Свой хвост подчищает. А теперь представьте, ваша милость, что он получит ответ: не умерла. Жива и сидит у соседа-дракона, читает его книги и водит за нос его человека.

Ему хватит одного вечера, чтобы понять: счётная девчонка в доме Вардиса и дочь купца, которого он отравил и чей дом прибрал, — одна и та же особа. И тогда я для него не просто чужой острый глаз. Я свидетель, который знает и про отца, и про Кальбеков, и про то, как чистые деньги у него делаются из грязных. Такого свидетеля не запугивают. Такого убирают наверняка.

В комнате делается тихо. Дамиан смотрит на меня, и в лице у него та самая холодная ярость, которую я так хорошо знаю по себе. Только раньше она была за дом. Сейчас — за меня.

— Я не дам ему до тебя добраться, — говорит он, и звучит это тяжелее, чем обещание вельможи слуге.

— Не давайте, ваша милость. — Я стараюсь, чтобы вышло легко, по-деловому, и не выходит. — Я, знаете, только начала привыкать быть живой.

Следующие дни мы живём в странном, натянутом мире. Виго ходит по замку как ни в чём не бывало, раздаёт ключи, меняет посты, а мы с Дамианом смотрим ему в спину и молчим, потому что знаем. Дважды в день я вижу предателя за общим столом и учусь есть, глядя ему в лицо, — этому, оказывается, тоже можно научиться, если очень надо. А по вечерам мы работаем. Я раскладываю перед Дамианом всё, что собрала: цепочку от казны до Виго, векселя Кальбеков, три черты и корону в конце.

Он приносит своё — старые тяжбы, забытые долги, имена людей Скейна в столице. Мы складываем это вместе, ночь за ночью, над одной свечой, и я замечаю, что дракон, оказывается, умеет слушать; что цифру он схватывает с полуслова; что, когда мы спорим, как подступиться к Скейну по закону, он спорит со мной как с равной. Я к такому не привыкла.

Так со мной говорил отец, и больше никто. И однажды ночью, когда мы оба тянемся за одним и тем же листом и руки наши встречаются над столом, ни он, ни я эту руку не убираем.

Он поднимается, обходит стол, и вот он совсем близко, и отступать мне некуда, да я и не хочу. От него тянет грозой и жаром, тем самым, к которому я непозволительно привыкла. Он поднимает руку — выше подбородка на этот раз — и отводит с моего лица прядь, выбившуюся из-под платка, и от этого простого движения у меня перехватывает дыхание вернее, чем от любого страха.