Голова тяжёлая, во рту сухо. Я сажусь и первым делом смотрю на запястье.

Метка на месте. Тёмная, тонкая, и под ней, глубоко, будто под кожей натянута струна, что дрожит от чужого движения. Он жив. Он рядом. Он ищет.

Так, Талия. Считай, чем богата. Дурмана в тебе на палец, руки-ноги целы, дверь дубовая, стража за ней. Ни ножа, ни свечи, ни бумаги. Одна голова и струна на запястье, которая тебя же и выдаст.

Дверь открывают, когда я успеваю обойти каморку дважды.

Входит Скейн. Он один, если не считать двух молодцов, что остаются в проёме. Он в дорожном, без трости — впервые вижу его без трости, — и оттого кажется моложе и суше. Осматривается, качает головой, будто извиняясь за скудость обстановки.

— Простите за место, госпожа Хартвуд. Времени было немного, а мои столичные погреба не приспособлены под гостей. — Он ставит на пол корзину. Хлеб, вода, тряпица. — Ешьте. Вы мне нужны здоровой.

Я не трогаю корзину.

— Вам за это снимут голову, лорд Скейн. Похитить свидетеля короны в разгар королевского дознания. Атрел поднимет город.

— Уже поднял. — Скейн говорит это спокойно, будто соглашается с погодой. — К вечеру перевернёт все дома, что за мной числятся. Этот, к слову, за мной не числится. — Он присаживается на единственный табурет, складывает сухие руки на коленях. — И потом, госпожа Хартвуд, вы всё ещё мыслите старыми ставками. Дознание, суд, головы. Дознание кончится само собой, когда кончится то, ради чего оно затеяно. То есть вы.

— Тогда зачем я вам живая?

Он молчит, глядя на меня, и в его молчании я слышу то, что боялась услышать целый год.

— Покажите руку, — говорит он.

Внутри у меня падает. Но лицо я держу, потому что за этот год выучилась держать его над чем угодно.

— Какую руку, лорд Скейн?

— Правую. С тем следом, что появился у вас в один день с таким же следом у лорда Вардиса. — Он произносит это буднично, ровно, как читал бы опись. — Мой человек, что ушёл тогда через крышу, рассказал занятное. Вы вскрикнули за миг до того, как его люди себя выдали. А дракон вышел сквозь стену, не зная ни звука. Тогда я счёл это байкой перепуганного дурака. Потом был мой дом, и вы стояли у него за плечом. Потом был ужин, где вы соврали мне про корону. — Скейн чуть склоняет голову. — Я стар, госпожа Хартвуд, и всю жизнь ищу у людей уязвимое место. У вас его не было. Значит, оно не в вас. Оно ходит рядом с вами и дышит вам в затылок.

Я молчу, потому что любое слово сейчас — подтверждение.

— Истинная, — говорит он. — Одна на дракона, одна на весь род. Старые хроники я читал ещё мальчишкой, у отца была хорошая библиотека. Там сказано просто: дракон, потерявший истинную, не воюет. Он умирает следом. — Скейн поднимается. — Вот отчего вы мне нужны живой, госпожа Хартвуд. Мёртвая вы стоите одного сорванного дознания. Живая вы стоите дракона Соляного Предела, целиком, со всеми его когтями и всеми его землями. Я не убийца, что бы вы там ни насчитали королю. Я купец. Я не выбрасываю товар, что подорожал у меня в руках.

— И что вы намерены делать с этим товаром? — спрашиваю я ровно.

— Я намерен на нём заработать. — Он идёт к двери, потом оборачивается. — Он придёт за вами. Метка его приведёт, ему и искать не надо, ему довольно идти на боль. Придёт один или почти один, потому что ждать он не сможет: истинная в чужих руках — это как рука в огне, всякий час нестерпим. И он придёт не думая. А в дом, куда входят не думая, входят один раз.

Он стучит в дверь, и её открывают снаружи.

— Ешьте, госпожа Хартвуд. Вечером я вас позову. Вы мне понадобитесь на виду.

За едой я не притрагиваюсь к воде — беру только хлеб, отламываю от середины. Дурманить меня больше незачем, но привычка сильнее.

Дверь открывается снова через час, и на этот раз входит не Скейн.

Человек немолодой, сутулый, в тёмном платье, и с ним кожаная сумка, какие носят лекари. Он ставит сумку на пол, вынимает склянку, разглядывает её на свет лампы и только потом смотрит на меня. Глаза у него блёклые, ничего не выражающие, и от этой пустоты мне делается хуже, чем от Скейна.

— Руку, — говорит он. — Правую.

— Кто вы?

— Мэтр Фенн.

Он произносит это, не меняясь в лице, будто назвал улицу. А у меня перед глазами разом встаёт отцовская постель, чашка, отвар, и Северина, что держит его за руку.

Я не двигаюсь.

— Вы поили моего отца.

— Поил, — соглашается Фенн, и голос у него скучный. — Ансельм Хартвуд, торговый дом, соль и воск. Полгода, малыми долями, чтобы шло на хворь. Вы, помнится, сидели тогда в углу и всё считали что-то на пальцах. — Он снова смотрит на склянку. — Руку, госпожа. Мне велено осмотреть след, а не спорить с вами.

— Зачем вам след?

— Затем, что по нему видно, крепка ли связь. — Он говорит это как о лошадиных зубах. — Чем ярче кромка, тем сильнее тянет. По нему же считают, как скоро он придёт. Хозяину нужно знать час.

Он берёт мою руку сам, потому что я не подаю, и стража стоит в двери, и спорить бессмысленно. Пальцы у него сухие, холодные. Он поворачивает моё запястье к лампе, смотрит на метку долго, кивает своим мыслям и отпускает.

— Сегодня к ночи, — роняет он в сторону двери. — Скажи хозяину: к ночи, не позже. Кромка горячая.

И вот тут я делаю то единственное, что мне осталось. Я начинаю говорить.

— Мэтр Фенн. Сколько вам платят?

Он поворачивается медленно.

— Довольно.

— Довольно — это сколько? — Я сажусь на тюфяк и говорю спокойно, будто мы за прилавком. — Я спрашиваю не из любопытства. Я спрашиваю как купец. Ваш хозяин под королевским дознанием. Мессир Атрел ведёт его лично и уже поднял записи казённой аптеки. Там, мэтр, стоят три выписки сверх счёта за последний год, и всякий раз их заверял один и тот же чиновник. Как думаете, долго ли этот чиновник продержится на допросе у Атрела? И чьё имя он назовёт первым: имя лорда или имя лекаря, что приходил за склянками?

Фенн молчит. Лицо у него всё то же, блёклое, но пальцы на застёжке сумки замирают.

— Я вам скажу как есть, — продолжаю я. — Ваш хозяин чист, у него имя и земли, и корона будет год ломать себе зубы, прежде чем доберётся до его горла. А вы, мэтр, не чисты и не знатны. Вы тот, кого кладут в основание, когда надо кого-то положить. Северина знала слишком много и умерла в запертой камере. Кресс знал слишком много и умер в запертой каморке. Вы знаете больше их обоих вместе взятых. Посчитайте сами, где вы в этом ряду. Я сосчитала за вас: вы следующий.

— У меня уговор с хозяином, — говорит он наконец.

— У Северины тоже был. — Я не повышаю голоса. — Она подписала показания в понедельник, а во вторник её нашли синей, с белой коркой на губах. Вашим зельем, мэтр. Тем самым, которым вы травили моего отца, только скорым. Вас не спросят, хотите вы или нет. Вам просто нальют.

Он стоит и смотрит на меня, и в блёклых глазах впервые что-то шевелится. Не совесть. Совести там нет и не было. Расчёт.

— Чего вы хотите? — спрашивает он тихо.

— Пока ничего. Мне нечем платить, я в вашем подвале. — Я гляжу ему в лицо. — Я хочу, чтобы вы посчитали. Вы человек цифр, вы взвешиваете зелья до грана. Взвесьте и это. У вас на руках один хозяин, что вас закопает, и одна корона, что заплатит за живого свидетеля больше, чем за мёртвого лекаря. Вот и всё, что я хотела сказать. Ступайте, мэтр. Считайте.

Фенн подбирает сумку. У двери он останавливается, не оборачиваясь.

— Кромка горячая, госпожа, — роняет он. — Хозяин говорит, дракон придёт к ночи. Вам бы не о моих счетах думать. — Он берётся за скобу. — В нижней зале, куда вас поведут, второй час стоит стол, а на столе то, что я нынче варил. Не для вас. Хозяин велел варить крепко.

Он выходит, и дверь запирают.

Я сижу на тюфяке в чужом подвале, и струна под кожей на запястье дрожит всё сильнее, и от этой дрожи мне впервые за весь год по-настоящему страшно. Не за себя.

Так, Талия. Считай быстро. Он придёт к ночи, он придёт один, и он придёт не думая, потому что метка не даст ему думать. А внизу его ждут: стол, склянки и человек, что полгода варил отраву на моего отца и умеет варить крепко.