Дао Лян брезгливо поморщился и отшвырнул его к стене. Стражники подхватили и поволокли вниз, по бесконечным галереям и лестницам, и воздух вокруг становился все более густым и влажным, а тени сгущались. За последней дверью, обитой железом, его наконец бросили на связку отсыревшего бамбука.

Вскоре шаги смолкли вдалеке, звякнул ключ, и стало так тихо, что в голове звенело от этой тишины. Во рту снова появился железный привкус крови, а перед затуманенным взглядом все двоилось и плыло; Цзинь Сан закрыл глаза, откашлялся, выплевывая остатки горькой воды, и смог отдышаться лишь спустя долгое время. Все тело стало одной сплошной болью: правое плечо не шевелилось, колени ныли так, будто он на четвереньках полз по раскаленным углям, в груди все горело и кололо иглами при каждом вздохе.

Казалось, жизнь кончена. Его окружали три глухих каменных стены и четвертая — с толстыми прутьями решетки, темный коридор уходил вдаль и исчезал в темноте, единственным источником света была крохотная масляная лампа на стене, но толку от нее было чуть — только длиннее и страшнее становились тени, когда свет колыхался от малейшего сквозняка. В этой кромешной тьме едва удавалось разглядеть собственную бамбуковую подстилку. Цзинь Сан лежал, уставившись в потолок, и думал о том, как страшно и неправдоподобно должно быть умирать в семнадцать лет. Он обещал отцу сохранить провинцию, продолжить клан и позаботиться о сестре, но пока что выходило так, что и о себе он позаботиться не мог, а о свободе и борьбе пока не могло быть и речи. От досады он заскулил, прикусив губу, зажмурился, прогоняя из глаз предательски навернувшиеся слезы. Только бы сестренка встретилась с доктором Шэном и хотя бы у нее все было хорошо — от одной мысли о том, что над ней могли так же издеваться проклятые северяне, у него все внутри скручивалось в тугой колючий клубок. Однако вскоре усталость взяла свое, и он уснул, не в силах даже стереть кровь и грязь с лица. В темнице на грязном бамбуке, подтянув колени к груди и съежившись от холода, спал худой, бледный и измученный мальчишка, и в нем с трудом можно было бы узнать наследника великого клана.

Три следующих дня он не запомнил: они слились в одно непроглядное и тусклое марево, как воздух, дрожащий от жары. На холодных камнях и сырой траве он простудился, и его страшно лихорадило, бил озноб, донимал жар, недолгие минуты без сна сменялись провалами в беспамятство, и ему чудилось, что отец подходит, садится на колени рядом, касается его лба ласковой ладонью: «Вставай, Сан-эр, пойдем со мной. Вставай, я покажу тебе, куда идти».

Всякий раз видения обрывались недосказанными, но однажды отцовские черты оказались такими близкими и такими ясными, что он смог удержать его и увидеть знакомые темные глаза, густые брови домиком, аккуратно подстриженную короткую бороду и усы, так похожие на те, что носил отец. Цзинь Сан потянулся к нему, но рука ожидаемо схватила воздух и бессильно упала на землю.

«Слушай меня, Сан-эр. Слушай мой голос и иди за мной», — князь Цзинь поднялся, проскользил по каменному полу, словно бестелесный дух, и двинулся к выходу, где слабо тлел золотистый источник света. Цзинь Сан мысленно последовал за ним. Отец вел его по бесконечным темным коридорам, пока солнечный свет больно ударил по глазам. Отец мягко положил руку ему на плечо, но юноша ничего не почувствовал — только легкое прикосновение ветра.

«Ты все сделал правильно. Это хорошо, что ты не согласился ему кланяться, — задумчиво промолвил отец. — Не страшно пострадать за правду, страшно узнать, что твоя правда на самом деле для кого-то — ложь. Цао Юань слаб. У него небольшое войско и жестокие методы. Если люди в этом убедятся сами, взглянув на его правление со стороны, то они сами его свергнут. Подумай об этом.»

«Но война внутри намного хуже, чем извне, — недоумевающе нахмурился юноша. — Неужели для людей будет лучше, если заставить их воевать друг с другом внутри провинции?»

«Если все жители провинции разом поднимутся против князя Цао, войны не будет, — отец задумчиво провел ладонью по подбородку, оглаживая бороду. — У меня была такая мысль, но осуществить ее я не успел. Для этого было необходимо самому приехать в земли Бэйчань и слиться с народом, стать его частью, а я для такой роли слишком заметен, да и не мог оставить свою провинцию без правителя. Они бы сразу разорвали ее в клочья. Сейчас этим можешь заняться ты. Ты мой герой, сынок. Я в самом деле тобой горжусь.»

Цзинь Сан потянулся к яркому свету, хотел обнять отца, но руки снова скользнули в пустоте, и солнце, что светило отовсюду, слепило глаза.

«Я люблю тебя, — прошептал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тебе верю. Но, отец… Как я могу что-то сделать, если меня заперли под землей?»

«К любому замку есть ключ, — туманно отозвался князь. — Нужно только подобрать правильный.»

С этими словами он исчез, тенью растворившись в плывущем солнечном мареве. Свет вспыхнул еще ярче, заставив юношу зажмуриться, а когда он в следующий раз открыл глаза, то обнаружил, что он и вправду лежит в просторной и светлой комнате, на сухих и чистых бамбуковых циновках, правая рука закреплена вдоль тела между двумя дощечками, на груди, через ребра крест-накрест, на ноге, там, где была рана, и на одном колене белеют чистые тряпичные бинты, а у изголовья стоит кувшин с теплой водой, и чуть поодаль у стены, разложив на полу партию вэйци, сидят два человека.

Цзинь Сан улыбнулся от радости. Хотел окликнуть, но голос не слушался, подвел, и вместо радостного возгласа вырвался только хриплый шепот:

— Гун Цзе!..

Отвлекшись от хода, тот обернулся и тоже засиял, как начищенный лян серебра. Оба подошли и уселись рядом; второй человек, немолодой, но и еще не старый, круглолицый, с седыми прядками в аккуратно заколотых темных волосах, взял его руку в свою, прижал два пальца к запястью, отыскивая пульс.

— Ты пойдешь на поправку. Твоя ци очень ослабла, но ты молодой и сильный, справишься. Правда, придется еще лежать. Они сломали тебе кость в двух местах и пару ребер, рука будет восстанавливаться долго и, может, не восстановится до конца. Рана сильно загрязнилась, поэтому тебя так лихорадило. Но самое тяжелое уже позади. Тебе нужен покой и тепло. Пей горячую воду, — доктор мягко кивнул в сторону кувшина. — И отдыхай.

— Если бы я не видел, какие чудеса умеет делать доктор Си Чжи, то давно бы решил, что ты стал небожителем и вернулся к нам, — весело сказал молодой лучник, восторженно блестя черными глазами. — Вчера доктор очень долго не мог нащупать твой пульс, и ты почти не дышал. Мы думали, что ты умираешь.

— Я бы тоже так думал… — криво усмехнулся он. — Если бы я вчера думать мог. А как вы… Как меня освободили?

— Капитан Дао спустился на второй день, когда князь Цао Юань снова захотел тебя видеть. Но ты лежал без памяти и бредил, будто разговаривал с отцом. Князь не хочет твоей смерти…

— … Раньше времени…

— Он приказал тебя вылечить, — продолжал Гун Цзе, пропустив мимо ушей мрачное предположение. — Похоже, он сменил гнев на милость и заодно — способ договориться с тобой.

— Пусть не мечтает, — буркнул Цзинь Сан. — Отец сказал мне, что нужно делать.

Гун Цзе и доктор Си Чжи переглянулись и с интересом пересели поближе.

Глава 5

5 лет спустя

Гроза над горами собиралась быстро: тяжелые облака, темные, почти, черные, напитанные дождем, наползали с трех сторон, заволакивая долину и закрывая солнце. Вечер еще не наступил, но в долине стремительно темнело, не прошло и получаса, как первые крупные капли тяжело шлепнулись на землю, а потом хлынул дождь. Шэн Тао, подобрав бамбуковую корзину с мятой и молодыми побегами риса и пшеницы, накрыла ее полой жилета и побежала к дому. Тропинка текла под ногами липкой грязью, глина налипала к туфелькам, совсем как тогда, в бесконечно длинном подземелье, пять лет назад.

За пять лет брат Цзинь Сан так ни разу и не объявился. Она почти потеряла надежду на то, что он мог выжить в схватке с наемниками: был бы жив, давно бы ее нашел. Она привыкла жить у доктора Шэн Лина и считать себя его ученицей. Доктор относился к ней так хорошо, как мог бы относиться к родной дочери, заботился, когда она болела, утешал, когда она плакала и тосковала, вспоминая семью. Сперва он дал ей кров, еду и защиту, в которых она так нуждалась, позже — и знания, с которыми она нашла свое любимое дело. Во дворце ей не позволялось заниматься ничем, что не соответствовало принцессе, и она даже подумать не могла, что такой приятной бывает простая человеческая благодарность за помощь, оказать которую ей было не так уж и трудно. А когда удавалось спасти тяжелого больного, она и вовсе чувствовала себя счастливой.