— В том, что мы испытываем друг к другу. Ты мне нравишься, Чжоу Мин. Я не жалею, что согласилась выйти за тебя. Я ни о чем не жалею.

Сладко и горячо в груди разлилась волна радости и покоя. После всех переживаний, ссор и горечи обид это чувство согревало изнутри, как летний ветер после высоких перевалов. Она была рядом — такая маленькая, хрупкая и сильная, и от нее головокружительно пахло весной, и ее ладонь на его груди не только не останавливала, но и заставляла сердце биться чаще.

Рука сама собой скользнула к ее затылку, вынула шпильку из прически, пальцы запутались в черных волосах, и он мягко, но настойчиво потянул ее к себе. Ее глаза блестели, как звезды в черной воде, губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать и не решалась. И рука, упирающаяся ему в грудь, вдруг поддалась, подпуская его ближе.

— Но я хотела спросить, — она вдруг замялась, и ее лицо тронул смущенный румянец. — Что ты сделаешь после того, как получишь власть в провинции? Ведь я буду тебе уже не нужна.

— Это неправда, — Чжоу Мин обхватил ее голову ладонями и развернул к себе. — Мы дали клятву и скрепили наш союз. Я обещал и тебе, и твоему учителю, что буду тебя беречь. Что он скажет Предкам, если увидит, что я недостаточно о тебе забочусь?

Шэн Тао смущенно пожала плечами и улыбнулась. Пока что ей не в чем было упрекнуть генерала. Он никогда не забывал о ней, помнил, что она ложится спать рано и встает с рассветом, и рано утром в ее покоях уже стояла горячая вода. Помнил, что она любит деревянные украшения, поэтому заказал для нее шпильку с фениксом. Помнил о ней даже тогда, когда уехал на войну, и прислал в поместье шестерых воинов из личного отряда, чтобы охраняли его семью в его отсутствие.

— Никогда так больше не говори, — прошептал он, и голос почудился низким и хриплым, словно не своим. — Я тоже ни о чем не жалею. Я благодарен судьбе за тебя, Шэн Тао. Если ты будешь со мной, мне больше не о чем просить у небес.

Он подался вперед и коснулся губами ее губ — легко и ненавязчиво, и сразу же отстранился. Она смотрела на него, не моргая, слегка щурясь от золотистого света, что дрожал отблесками на стенах и блестящем шелке. Тишина между ними стала невыносимой. Чжоу Мин провел пальцами по мягкой, округлой линии ее подбородка, приподнимая ей голову.

— Прости, — проговорил он растерянно и негромко. — Я… мне бывает трудно сдержаться рядом с тобой. Но теперь я хотя бы знаю, что нравлюсь тебе.

Она смущенно прыснула, закрывшись обеими ладонями, и спряталась, свернувшись в клубочек. Чжоу Мин повернулся набок, взял в охапку весь клубок шелковых покрывал и почувствовал, как клубок завозился, устраиваясь поудобнее, и прильнул к его плечу.

О сне, конечно, можно было забыть.

Глава 25

За здоровье Чжоу Лань искренне беспокоились все обитатели поместья. В ее покоях всегда оставался кто-то из близкой прислуги госпожи Чжоу-старшей, но Чэн Бину приходить никто не запретил, и он навещал сестру своего друга каждый день по утрам. Он приносил для нее цветы, ее любимые пирожные из османтуса, фрукты и ягоды, занимал бесконечно тянущееся время разговорами и своими рассказами о войне и походах, и недолгие часы, проведенные вместе, пролетали стремительно. Он не говорил об ужасах сражений, тактично опускал подробности битв и рисовал врагов не столько жестокими и опасными, сколько трусоватыми и смешными — не хотел пугать девушку.

Но однажды Чэн Бин пришел позже обычного, ближе к полудню, одетый в легкий дорожный доспех и плащ, с мечом в ножнах и дорожной сумкой через плечо. Ланьлань, едва взглянув на него, все поняла. Ей было уже намного лучше, и она сама предложила выйти в сад, в то хорошее, скрытое от любопытных глаз и ушей место рядом с прудом, где плескались золотые рыбки. Ланьлань отпросилась, Чэн Бин клятвенно заверил госпожу, что к часу Обезьяны вернет дочь в целости и сохранности, и матушка не возражала — правда, все равно отправила двух служанок присматривать за дочерью, хотя бы за десять шагов.

Они шли рядом медленно, почти касаясь друг друга руками и все-таки держась на расстоянии, достаточном для невинной беседы, и теплый летний ветер играл волосами и длинными полами одежды. Чэн Бин уже не хромал, он то и дело наклонялся за цветами; вскоре у Чжоу Лань в руках появился разноцветный букет. Зарывшись лицом в яркие пушистые головки, она чихнула и засмеялась — советник протянул руку и аккуратно смахнул с ее носа след желтой пыльцы.

— Вы уже уезжаете, — заметила девушка с грустью. Чэн Бин только молча кивнул, и тогда она взяла его за руку. Ее пальцы оказались неожиданно прохладными в жаркий летний день. — Так быстро прошло время.

— В радости время идет быстро, но в ожидании радости — еще быстрее, — вполне серьезно заметил молодой сотник. — Мы оба будем ждать Праздник середины осени. Пройдет четыре луны, и в ожидании вы даже не заметите, как наступит десятый месяц. И я… тоже. К тому же, вы обещали мне научиться играть на флейте. У вас будет, чем заняться, чтобы не скучать, — в его голосе послышались нотки старательно скрываемой улыбки.

— Будьте осторожны, — вздохнула девушка. — Я не хочу, чтобы вас снова ранили.

Осторожно высвободив руку, Чэн Бин взял ее за подбородок и приподнял лицо кверху — Чжоу Лань смотрела на него снизу вверх грустными блестящими глазами, как у олененка. Как он ни старался казаться серьезным, улыбка все-таки пробилась сквозь напряженную маску:

— Не страшно, если ранили. Куда хуже попасть в плен.

— И все-таки… — поджала губы Ланьлань. — Братику повезло, невестка умеет лечить. А вот я не умею, поэтому моему будущему мужу не так повезло.

Чэн Бин наконец не выдержал и прыснул, тут же прикрыв рот рукой, но было поздно: Ланьлань посмотрела на него сначала удивленно, но смеялся он так мило и заразительно, что и она присоединилась к веселью. Они смотрели друг на друга, смеялись до боли и старательно отводили взгляд, и, наконец, Чэн Бин, вытирая выступившие в уголках глаз слезы, снова взял сестру своего друга за руку, неожиданно почувствовав что-то совсем новое, удивительное.

Всякий раз, когда он приезжал в поместье друга и навещал его семью, он помнил Чжоу Лань веселой, непосредственной малышкой, симпатичной и очаровательной, но все еще ребенком — генерал, тогда еще командир первой стражи, всегда привозил для нее подарки и сладости, катал в своем седле по окрестностям, когда она была совсем крошка — с удовольствием таскал на плечах, и взрослые парни веселились, как дети, когда она заставляла всех играть с ней в чжу-ми-цанг с колокольчиками. А теперь милый и веселый ребенок неожиданно превратился в девушку — юную, красивую, почти совсем незнакомую. И от этого странно-нового ощущения рядом с ней в груди разливалось приятное, уютное тепло. Она чихала, сунув нос в пыльцу, и смеялась над его неуклюжими попытками казаться серьезным, и он, кажется, впервые не стеснялся быть улыбчивым и простым.

Она сняла с пояса маленькую подвеску из зеленого нефрита — рыбку — и протянула ему на ладони.

— Возьмите. Говорят, что рыбка — символ благополучия и удачи. Вам она сейчас понадобится больше, чем мне.

— Спасибо, юная госпожа, — почтительно склонил голову молодой сотник и, бережно приняв из ее рук подарок, зацепил рыбку за холщовую ручку своей дорожной сумки. — Простите, мне нечего дать вам взамен.

— Мне ничего не нужно, — смутилась Чжоу Лань. — Но если вы приедете на Праздник середины осени, я уже буду очень рада.

День перевалил за середину, и небо стало темнеть, а солнце — тускнеть. Уползая в глубину долины, оно дотягивалось длинными теплыми лучами до генеральского двора и бросало на землю длинные тени. Над горами протянулась тонкая, едва заметная розовая полоса, и шум реки далеко внизу после полудня сделался громче: от жары к вечеру ледники подтаивали, и вода, освобождаясь, стремительно неслась вниз по ущелью с шумом и грохотом, как будто где-то там, в глубине, шло сражение.