Он не смог ни спасти супругу, ни отомстить за нее, и тех пор что-то в нем сломалось. Он стал жестким. Потом — жестоким. Дочь замкнулась в себе и перестала смеяться, перестала радоваться, видя его. Он знал это, жалел себя, но не оправдывал — просто перестал верить в милосердие. Повзрослевшая дочь критиковала его взгляды, действия, поступки, он наказывал ее за непочтительность, они не разговаривали неделями, потом снова возвращался хрупкий мир. А однажды Цао Мэй пропала.

Князь послал ее в сопровождении слуг, солдат и своего верного приближенного, доктора Си, в западные земли Сицзе: когда началась череда мятежей и войн, на севере стало небезопасно. Доктор вернулся через две недели и принес страшную весть: девушка исчезла ночью, где-то на выезде из провинции, ее искали, но не смогли найти.

Тогда Цао Юань рассвирепел. Если Небо могло отнять у него родителей, учителя, любимую женщину и единственную отраду-доченьку, — всех тех, кого он любил по-настоящему, — значит, Небу нельзя доверять. Значит, нужно полагаться только на себя. Только на свою силу и волю. Он казнил почти всех сопровождавших ее, нанял в охрану жестоких и безжалостных солдат вроде капитана Дао, правил железной рукой, потому что только железо могло удержать то, что он построил, жестоко наказывая за неосторожное слово, за подозрение в измене, за косые взгляды. Он стал тем, кем боялся стать в юности, кем боялась увидеть его дочь — стал похожим на свою правящую сестру Хуан Цяньсин, стал тираном, которого уважают, но больше боятся. И странное дело — ему было все равно.

Теперь мальчишка Цзинь Сан предал его, как предавали до него десятки других. Князь и не думал, что южный щенок будет верен северному волку, но в глубине души надеялся, что, пока он будет обращаться с пленником приемлемо и не жестоко, их взаимоотношения немного потеплеют, и однажды они смогут договориться. Цао Юань умел ждать, но его терпение не было бесконечным. Он запретил ему разговаривать с генералом Чжоу, потому что понимал: Цзинь Сан вряд ли знает всю правду об империи, а его до сих пор считает врагом. Поэтому он может наговорить генералу Чжоу лишнего и только усугубить войну, которую князь теперь так старался завершить.

Цзинь Сан в упор не видел этого хода, не замечал, как окруженный со всех сторон камушек вэйци может сделать только один ход. Он делал безобразные ходы куда угодно: пустил слухи про наместника и взятки, подговорил студентов академии на тихий бунт, нарушил приказ не общаться с генералом и его людьми, — а главного не замечал, и князю ничего не оставалось, кроме как поставить последнюю фишку и перекрыть дыхание одному круглому камню, чтобы в дальнейшем обезопасить себя. Четверо его приятелей должны умереть. Не потому, что князь так хотел их смерти, но потому, что он не мог позволить себе проявить слабость. Слабость означала бы гибель. Слабость означала бы, что все жертвы, все годы, все, что он построил, — все было зря.

Он медленно, неторопливо поднялся и подошел к окну: как назло, в такой день, когда на душе у него было тяжело и сумрачно, вовсю било солнце, проникая раскаленным маревом сквозь тонкие бумажные окна. Во дворе карликовые сосны стояли, согнувшись под тяжестью собственной искривленности, но не ломались. Он тоже не сломается. Он выдержит. Как всегда.

Незадолго до дневного приема другой гонец привез письмо из восточной столицы. Письмо было составлено от имени императора, молодого человека, которому не давали править повозкой империи, а лишь держали на троне, как марионетку. Сухие, казенные строки насмешливо извещали о том, что Его Величество молится о процветании империи и надеется, что его верный подданный, князь Цао, наконец одумается и отведет свои войска от северных и восточных границ. Такие письма приходили раз в луну, и он точно знал, что в конце каждого из них будет еще приписка: «Вдовствующая императрица выражает свою неизменную заботу о благополучии всех земель, вверенных Небом ее сыну. Она надеется, что князь Цао Юань пребывает в добром здравии и не забывает о своем долге перед династией».

Он скомкал письмо в кулаке. Сестра посылала ему письма, полные ледяной вежливости, и каждое слово было ножом, завернутым в шелк. «Не забывает о своем долге». Это означало — не забывает свое место, сидит тихо на своем севере и не приближается к трону. Это означало: «Ты никто, и пока я жива, ты останешься никем».

Цао Юань бросил скомканное письмо в жаровню: огонь жадно набросился на бумагу, и через мгновение от послания остался только пепел. Цао Юань смотрел на пламя и думал. Он думал о том, что его сестра — не враг ему. Она просто защищает своего сына, точно так же, как он защищал бы свою дочь. Они оба — родители, поставленные в безвыходное положение, заложники одного и того же колеса, где чистота крови значит больше, чем искренняя привязанность, а власть — больше, чем любая чистота крови. Но от этого понимания не становилось легче. Потому что колесо не останавливается и перемалывает всех, кто ошибется. И если он отступит сейчас, если позволит мальчишкам-заговорщикам уйти от наказания, то завтра его собственная стража воткнет ему нож в спину.

Он вызвал советника Суна.

— Я отдал приказ арестовать студентов, — сказал князь, заложив руки за спину и не оборачиваясь. — Передай заместителю начальника стражи, что исполнить следует немедленно. Завтра на рассвете они будут казнены.

Советник Сун долго молчал. Потом произнес осторожно:

— Мой господин, так ли много значит жизнь этих юношей? Настоящий враг — наследник Цзинь, которого вы пригрели у себя. Стоит ли проливать кровь молодых?

— Молодые взрослеют, — холодно возразил Цао Юань. — И становятся врагами. Я не могу ждать.

— Их казнь вызовет недовольство в Академии. Наставники будут жаловаться. Могут пойти слухи…

— Пусть. Или ты испугался слухов?

Советник ничего не ответил, только молча поклонился и вышел. Оставшись в одиночестве, Цао Юань подошел к невысокой статуе Будды, что стояла в углу его покоев, и замер перед ней. Будда смотрел на него пустыми, всезнающими глазами и улыбался светлой, равнодушной улыбкой. Князь не молился. Он просто стоял и думал о том, что завтрашний рассвет станет для кого-то последним, и он мог бы этого не делать, но отступать уже поздно.

Глава 30

Каждое утро в Академии Сюйянь было похоже на предыдущее, и все знали, что следующее будет таким же. Утро началось как обычно: студенты поднялись с рассветом, совершили омовение, вышли во двор для утренних упражнений. Солнце поднималось над горами, и его лучи золотили крыши павильонов, заливая долину мягким теплом после сырой ночной прохлады. Ао Мэнь и Бай Лин на правах старших учеников-шисюн стояли в первых рядах, и друзья видели только прямую, как струна, спину одного и тщательно заглаженную под шапочку прическу другого. Сюй Кан, как всегда, зевал и клевал носом: он опять просидел полночи над стихами, запоминание наизусть давалось ему тяжело. Фан Эр не любил цигун: ему, высокому и худому, как ветка, было сложнее других наклоняться в разные стороны и удерживать равновесие.

Шестеро всадников ворвались на территорию Академии, когда студенты уже готовы были разойтись в павильоны: тихое, размеренное утро и спокойный, мир гул голосов потонули в грохоте доспехов, громких приказах и звоне оружия. Солдаты с символом правящего клана Цао на груди остановились посреди двора, и старший из них зачитал приказ князя об аресте двоих шисюн и двоих шиди и назвал имена. В наступившей тишине кто-то негромко охнул. Наставник Академии, старый седой ученый, выступил вперед:

— Все наши ученики чисты душой и помыслами. Среди них нет изменников!

— Молчи, старик, пока не обвинили и тебя тоже, — оборвал его молодой солдат. — Прошу указанных обвиняемых выйти добровольно, если они не хотят, чтобы вся Академия ответила за их злодеяния!

Ао Мэнь первым шагнул под копья, опустив голову и не глядя на друзей. Он побледнел, как первый снег, однако ничто не дрогнуло в его лице, во всей невысокой, худенькой фигурке сквозила обреченная решимость. И тогда Фан Эр, Бай Лин и Сюй Кан медленно подошли к нему с разных сторон — казалось, так будет немного легче, плечом к плечу, как они проходили все невзгоды за пять минувших лет. Но ничто нельзя было сравнить с обвинением в измене, и они понимали, чем все это закончится.