И все же что-то внутри Цао Юаня сжалось. Не от гнева — от усталости. От той особенной, глубокой усталости, которая приходит не после битвы, а после долгих лет правления: он дал мальчишке шанс — тот им не воспользовался. Князь ценил его, как хорошего работника и мастера каллиграфии удивительной красоты, но также он понимал и то, что мальчишка не останется при нем навсегда. Собравшись с силами и собрав союзников, он сначала уйдет, а потом обернет его же народ против него самого. Цао Юань помнил собственную ошибку и не хотел, чтобы юноша ее повторил, однако Цзинь Сан был слишком молод, неопытен и оттого самонадеян. И теперь предстояло сделать то, чего князь не хотел, но этого было не изменить.
Он подошел к столу, взял кисть. Рука его не дрогнула ни разу; за десятилетия правления он приучил себя не дрожать, даже когда внутри все кипело. Четыре имени одно за другим легли на рисовую бумагу: Бай Лин, Ао Мэнь, Сюй Кан, Фан Эр. Он знал эти имена из донесений. Знал, что эти четверо были друзьями Цзинь Сана, его соучастниками в заговоре, его руками и глазами в городе, и поэтому князь сам написал приказ арестовать их и доставить в дворцовую тюрьму. Тогда, когда они говорили в библиотеке, еще никто не был схвачен — он лишь припугнул мальчишку, зная, что тот не успеет проверить и испугается за тех, кто ему дорог, но… Князь обещал, что неповиновение не пройдет даром. Судьба отняла у него самое дорогое, и больше он в этом мире ничего не ценил так же сильно.
Когда заместитель начальника стражи вышел, унося приказ, князь остался один, тяжело опустился в кресло, откинулся на высокую спинку и долго сидел неподвижно, глядя перед собой и комкая край плаща. Он думал о том, что все повторяется. Сколько заговоров он раскрыл за эти годы? Пять? Семь, десять? Он перестал считать. Каждый раз — одни и те же предпосылки, одни и те же слова, одно и то же кармическое колесо. Шепотки в городе. Предательство. Арест. Казнь. И снова предательство. Он был частью этого колеса, и колесо вращалось, не останавливаясь, и он вращался вместе с ним, и не было этому конца. Однажды загнав себя в эту бесконечную череду перерождений, теперь он не мог из нее вырваться. Чтобы прервать карму, нужно сделать что-то по-другому… вот только — что?
Император Хуан Тайцзун был уже немолод, когда третий принц Хуан Юань появился на свет: поздний ребенок, рожденный не от императрицы, а от простой наложницы. Матушка была тихой, хрупкой женщиной из обедневшего чиновничьего рода — отец искренне любил ее за красоту и добродетель, жениться на ней уже не мог, но взял ее в наложницы незадолго до своей болезни. Пока матушка была при отце в почете, они жили хорошо, но император умер, когда мальчику исполнилось всего девять лет. Мать последовала за ним через два года — угасла, не выдержав горя и жестоких игр дворца. Сейчас Цао Юань почти не помнил ее облика, в памяти остался только запах — лотоса и магнолий, и всякий раз, когда он проходил мимо цветущего дерева магнолии, у него сжималось горло.
Законная императрица, мать его старшей сестры — нынешней вдовствующей императрицы, — не питала к нему ненависти. Она просто его не замечала. Лицом и нравом он был похож на отца и для нее остался тенью покойного мужа, досадным напоминанием о том, что у императора были другие женщины. Ему выделили покои в дальнем крыле, приставили слуг, учителей — все, что полагалось принцу крови, но не дали главного: тепла. Никто не обнимал его перед сном, никто не рассказывал сказок. Никто не гладил по голове, когда он плакал. Он рос среди шелка и золота, но был одинок, как последний лист на зимней сливе.
Единственным человеком, кто относился к нему с искренней теплотой, был учитель — мастер тайцзицюань, воин-монах, ушедший странствовать. Он помогал ему освоить оружие, понять трактат «Искусство войны», учил его играть в вэйци и мацзян, а самое главное — он с ним говорил, говорил, как со взрослым, не смущаясь трудных фраз и разговоров о смерти, о жизни, о карме. Он не вытирал мальчику слез, когда тот разбивал коленки или получал синяки на тренировках, но учил его, как избежать подобных ошибок в будущем. Цао Юань помнил его прохладный, сдержанный голос и мягкий, спокойный взгляд. Он хотел стать таким же, но стал холодным и жестоким, потому что было слишком больно. Спустя три года после смерти родителей учитель ушел в монастырь, сказав, что дальше наследник престола должен идти один.
И так в пятнадцать лет юный наследник Хуан Юань остался один в огромном дворце и стал вторым в очередь на престол: первой была старшая сестра, а следовавшего за ней среднего брата убили — то ли заговорщики, то ли верные люди сестры. Хуан Цяньсин, старшая из императорских детей, рвалась к власти, и младший брат готов был отступить сам, если бы она не шла по головам столь безжалостно.
Когда ее муж, тогдашний император, умер, оставив сына всего двух лун от роду, она стала регентом — вдовствующей императрицей, настоящей правительницей империи. Брат и сестра не были врагами. Они просто никогда не были близки. Слишком разная кровь, слишком разное воспитание, слишком большая пропасть между старшей законной дочерью и младшим сыном наложницы. И все же, когда Хуан Цяньсин взяла власть в свои руки, именно она подписала указ о его назначении правителем северной провинции. Не из ненависти — из обыкновенной и вполне понятной осторожности. Он был старшим мужчиной в роду, следующим кандидатом на престол, а значит, возможной угрозой для ее сына и в первую очередь — для нее самой. И она убрала его подальше.
С одной стороны, Цао Юань понимал, почему императрица Хуан Цяньсин так сделала. Он и сам на ее месте поступил бы так же. Но не мог спустить того, что она от него избавилась, вышвырнула, как ненужную игрушку.
Он уехал на север ровно двадцать один год назад. Тогда ему минуло двадцать. Он был молод, полон сил и надежд, думал, что сможет построить здесь, на окраине империи, свой собственный мир — справедливый, честный, где люди будут уважать его не за происхождение, а за дела. Первые годы он правил именно так: строил дороги, открывал академии, снижал налоги. Крестьяне и солдаты прославляли его имя, дав прозвище «Цао» — ранний, встающий. Он с легкостью отрекся от тронного имени, но империя не оставила его в покое: за эти годы императрица устраивала всякое, были и шпионы, и проверки, и тайные указы, ограничивающие его власть. Ему не давали собирать армию — боялись, что он поднимет мятеж. Не давали торговать с соседними провинциями напрямую — боялись, что север разбогатеет и накопит силу. Его душили медленно, шаг за шагом, и когда он понял это, было уже поздно.
И тогда он начал осторожно и тайно готовиться к войне — не сразу, год за годом, собирал сторонников, копил зерно и оружие, заключил невыгодный для запада союз, заставив князя Люй действовать по его указам. Жена поддерживала его во всем, зная, какой ценой досталась ему власть и чего стоит покой в провинции Бэйчань. Она была всего на два года его моложе, не красавица, но умная, верная и с мягким характером. А самое главное — она родила ему дочь.
Он мечтал о сыне, наследнике, права которого никто не сможет оспорить, но, когда впервые взял на руки черноглазую малышку с пухлыми щечками, то поклялся, что даст ей все, чего сам был лишен в детстве — тепло, заботу, любовь и семью. И на время забыв о войне, даже сдержал клятву. Принцесса Мэй-шэньян росла веселой, любопытной, смешливой. Она обожала отца и бежала к нему при каждой встрече, забывая об этикете, а он сажал ее на колени, носил на плече и катал в седле боевого коня. Она смеялась и просила еще. Они были счастливой семьей — до тех пор, пока его жену, тихую, покладистую и далекую от дел империи, не убили заговорщики.
Маленький мир, так старательно выстроенный на бывшей пустоте, рухнул и оставил после себя еще большую пустоту.
Цао Юань искал предателей, посылая на поиски сотни людей. Он допрашивал каждого, кто мог что-то знать. Казнил начальника стражи, которая не уберегла жену. Казнил слуг, что сопровождали ее в тот день. Лично объездил все окрестные деревни, расспрашивал крестьян, обещал награду. Ничего. Заговорщики исчезли, как капли воды в горячем песке.
