Некоторое время оба молчали, и только палочки стучали по деревянной миске. Вскоре посудина опустела, они разделили на двоих пресную рисовую лепешку, и Гун Цзе принес еще воды и оставил флягу рядом с пленником.

— Береги себя, хотя бы ради сестры. Не надо лишний раз совать голову под меч.

— Эй, благодетель! — окликнули его товарищи из отряда. — Забирай его, выезжаем!

Гун Цзе посмотрел на веревку, валяющуюся на земле, потом на пленника, бледного, осунувшегося, и без того измотанного ранами и дорогой, и только молча дернул подбородком в сторону лошадей. Цзинь Сан понял его без слов и сам послушно последовал за ним. Все-таки лучше, когда есть, кому можно доверять, и не стоит сразу же обрывать эту тонкую нить доверия из-за того, что их семьи стоят по разные стороны границы.

Лошадь была явно недовольна тяжестью двоих, поэтому Гун Цзе плелся в хвосте отряда, но для обоих парней так было даже лучше: поначалу они могли разговаривать, не боясь, что капитан все время станет одергивать. Правда, Цзинь Сан так ослаб, что у него не хватило сил на большее, чем поблагодарить своего нового знакомого и, уткнувшись лбом в его кожаные щитки на спине, провалиться в сон.

К закату солнца, преодолев реку и последний перевал со скучным, пологим спуском, отряд доехал до маленькой деревни на берегу озера с камышовыми зарослями. В этом полуразрушенном, бедном поселке жили рыбаки, и командир приказал пополнить запасы перед долгими горными тропами без селений: здесь можно было взять вяленую и свежую рыбу, икру, ракушки, а также пшено и просо. Крестьяне не возражали: увидев военный отряд, они поняли, что спорить не стоит, и несколько жителей — старших мужчин — беспрекословно вынесли два мешка зерна, связки рыбы, сушеные палочки икры. Юный наследник смотрел на это спокойно, такие налоги уже никого не удивляли: воины защищали князя и поселян, а крестьяне кормили армию с полей, террас, рыбалки и охоты. Все было честно, так поступали и при отце. Но когда один из отряда, молодой парень с презрительным лицом, больно толкнул старуху, которая пыталась незаметно проскользнуть мимо солдат, унося под полами халата мешочек риса, Цзинь Сан вскинулся и возмущенно окликнул его:

— Не тронь старого человека!

Гун Цзе толкнул его локтем, чтобы замолчал, но было поздно: парень подошел вразвалку, сдернул пленника с лошади и в очередной раз бросил на колени на землю.

— А то что? — поинтересовался он, поддев его подбородок плоским лезвием меча. — Кто-то хочет меня за это наказать? Может быть, ты?

Цзинь Сан выпрямился и плюнул ему на сапог. Парень замахнулся, но ответить на оскорбление не успел: жесткая рука командира цепко схватила его за запястье.

— Не пачкай руки, — отрезал Дао Лян. — И в самом деле, нечего обижать местных. Нам еще не раз проезжать эти земли, хочешь, чтобы эта бабка тебе в рис подсыпала дохлых сороконожек?

Солдат позеленел, сжал губы, помотал головой и поспешно ретировался. Дао Лян повернулся к пленнику. И если он видел резон в том, чтобы защитить местных жителей от произвола своих людей, то за пленника и сына своего врага заступаться не собирался.

— Твой отец, — произнес он, глядя на него сверху вниз, — и жил, и умер благородным дураком. Он считал, что крестьяне — это такие же люди, как и мы. Что надо давать им серебро за то, что они обрабатывают нашу землю, которую князья-ваны так великодушно им дают. Знаешь, к чему это привело? У твоего отца была настолько скудная армия, что ваш дом охраняла лишь жалкая горстка людей. И теперь твоего отца убили, а землю разорили. Теперь крестьяне платят налоги Цао Юаню и знают свое место. Ничего не изменилось. И знаешь, чего ты добьешься, если будешь вот так вот выступать? — он опустился на корточки и, пристально глядя юноше в глаза, крепко взял его за подбородок и дернул к себе. — Что ты сдохнешь так же, как он.

— Мой отец погиб героем, с мечом в руках! — зло выплюнул Цзинь Сан. — И я буду рад умереть, как он!

— Да кто тебе даст меч, ублюдок? — презрительно усмехнулся один из солдат, что наблюдал всю эту позорную сцену. — Еще неизвестно, достоин ли ты меча. Мы ведь не видели твою матушку, неизвестно, какой по счету наложницей она была у князя…

— Не смей так говорить о моей матери! — зарычал Цзинь Сан и рванулся вперед, но командир со всей силы ударил его плетью под колени, он упал ничком, и удары градом посыпались на него со всех сторон. Он закрыл голову руками, но каждый словно нарочно старался зацепить побольнее, вырвать хотя бы один стон или крик, но юноша сжал зубы и терпел, пока кто-то не ударил сапогом в висок. Мир взорвался болью и провалился в темноту.

В следующий раз чувства вернулись к нему нескоро. Голова была тяжелой, словно свинцовой, шевелиться было больно и трудно, во рту держался стойкий вкус крови, а на лбу ощущалась холодная повязка. С трудом приподнявшись на локте, Цзинь Сан увидел, что он лежит почти там же, где его и бросили, только кто-то заботливо оттащил с дороги на траву и подложил под спину старый потрепанный плащ. «Кто-то» тоже сидел рядом и задумчиво переплетал между собой длинные стебли желтых цветов.

— Я уж думал, ты не жилец, — проговорил Гун Цзе и, нахлобучив желтый венок себе на голову, принялся менять ему повязку.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Цзинь Сан тихо и хрипло. От глубокого вдоха заболело в груди.

— Теплая вода расслабляет и успокаивает. Гун Ху ударил тебя по голове, это может быть опасно. А если раскрыть меридианы, то и кровь, и твоя ци будут двигаться быстрее, и тебе не будет так больно.

— Спасибо, — криво улыбнулся Цзинь Сан. — Но я не об этом. Зачем ты вообще мне помогаешь? Не боишься, что тебя заподозрят в сговоре со мной?

— Какой тебе сговор, ты на ногах не стоишь, — невольно улыбнулся лучник. — А если честно, то назло брату.

— Гун Ху — твой брат⁈

— Да, — опустил голову Гун Цзе. — Он безжалостный и наглый. И хитрый, как лисица. Все время подставлял меня, если просыпал дозор или забывал о своих обязанностях. А теперь злится, что я его позорю перед командиром. И вообще… мне тебя жалко. Мы с тобой почти ровесники, мне девятнадцать весен. Думаю — а что, если будет большая война и я попаду в плен к твоим людям? Было бы хорошо, если бы меня тоже кто-нибудь пожалел.

Цзинь Сан улыбнулся. В венке из желтых цветов и кровавой царапиной на щеке Гун Цзе походил на героя легенды и говорил такие слова, которых юноша уж точно не ожидал услышать здесь, среди врагов.

— Я не могу тебя отблагодарить должным образом…

— Отблагодаришь когда-нибудь потом, — серьезно сказал Гун Цзе, встал, отряхнулся и ушел в хижину, откуда доносились приглушенные голоса расположившихся на отдых солдат.

[1] В Китае принято давать имена, которые пишутся красивыми иероглифами и имеют благозвучное значение.

[2] Имеется в виду Конфуций, по-китайски Кун Цзы.

Глава 4

Бэйчань, город камней и снега, открылся перед ними на десятый день.

К этому времени дорога изрядно утомила всех, и на слабость пленника уже никто не обращал внимания, зато на него с любопытством косились все остальные жители города, иные даже останавливались, провожая взглядом лошадь, которой правил Гун Цзе, и обсуждали, бесцеремонно тыкая пальцем вслед.

Цзинь Сан мучился от жажды, потому что простой, чистой воды ему не давали, а того, что изредка Гун Цзе удавалось набрать для него — категорически не хватало, и от лихорадки, которая накатывала тяжелыми, удушливыми волнами озноба и жара одновременно. Несмотря на то, что в преддверии лета даже в северной столице было тепло, от ран и усталости его ци ослабла, все время бросало то в жар, то в холод, продирая ознобом по коже и раскаляя сердце до горячего шума в ушах. Впрочем, одно хорошо: командиру уже не было до него дела, он только изредка бросал на пленника скользящие, скучающие взгляды, только проверяя, жив ли он.

Командир торопился представить князю ценный трофей, поэтому отпустил всех, когда отряд вошел вглубь города, оставил при себе только братьев Гун. Старший был его верным помощником, младший — просто отвечал за пленника. Дворец вана Цао Юаня и сам напоминал неприступную скалу: сложенный из темного камня, с приземистыми, толстыми стенами, опоясывающими двойным кольцом. Над воротами развевались стяги северной провинции: черно-синее поле с красной полосой сбоку и красным иероглифом «Лед» посередине. В городе было тихо, и ветер трепал их с такой силой, что ткань хлопала и гудела, как боевые барабаны.