Самые главные двери оказались выше любых дверей, который Цзинь Сан когда-либо видел. Искусные мастера вырезали их из дорогого черного дерева и украсили золотыми инкрустациями — волки, бегущие по спирали. Двое угрюмых стражников отперли ворота, и остатки военного отряда во главе с донельзя довольным собой Дао Ляном вошли внутрь. Юноше связали руки за спиной и, держа за локти, потащили вверх по лестнице: каменные ступени казались бесконечными, каждый шаг отзывался болью в коленях и босых ступнях. Однако все когда-нибудь заканчивается; закончился и этот трудный подъем, и, наконец, командир и Гун Ху ввели его в тронную залу.
На тронном возвышении красивая наложница в розовом ханьфу наливала чай и раскладывала на блюде незнакомые разноцветные кубики, но вану Цао Юаню не было никакого дела ни до чая, ни до заморских сладостей, ни до красивой девушки. Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и смотрел, как из-за горного хребта на город наползает тяжелая синяя туча. Весна была уже в самом разгаре, однако на севере каждый день ожидали снега.
Князь оказался высоким, сухопарым человеком лет пятидесяти с круглым, гладко выбритым лицом. Его гладкие черные волосы будто посеребрило инеем, но не от старости — он был не стар еще, но корона провинции оказывается тяжелой для любой головы. Одежда у князя выглядела сдержанно, но дорого: струящийся красный ханьфу с белыми оторочками и широким шелковым поясом, золотая шпилька в гладко зачесанном узле.
— Оставьте нас, — проговорил правитель северных земель, не оборачиваясь, и его голос прозвучал под высокими сводами глубоко и вкрадчиво, как гул мощного водопада.
Командир и его спутник бросили пленника на пол, вздернули на колени и отступили за дверь, но он отчего-то чувствовал, что они не ушли и ловят каждое слово за стеной. Цзинь Сан разглядывал трещины на плитах каменного пола. Положение было донельзя унизительным, и в те минуты он ненавидел и князя, и капитана, и самого себя, однако помнил, что не стоит показывать свою слабость врагу — тем легче ему будет надавить, тем больше он будет уверен в собственном превосходстве.
Князь Цао Юань подошел вплотную, так, что юноша увидел до блеску вычищенные носы его сапог. Поддел его подбородок узким коротким клинком и повернул голову из стороны в сторону, разглядывая, словно занятную вещь.
— Ты похож на мать, — наконец изрек он, медленно опуская клинок, но тут же прижал лезвие к шее. Цзинь Сан вздохнул коротко и судорожно, не отводя глаз от его сильной и ловкой руки. — Такой же хорошенький и мягкосердечный. Как жаль, что добрые долго не живут.
— Не тебе судить о моей матери! — вскинулся Цзинь Сан. — Грязный трус, ты отсиделся за стенами, пока твои люди сражались!
Вместо ожидаемого удара князь Цао вдруг усмехнулся, презрительно дернув верхней губой.
— Скажи, если можно пожертвовать солдатом, станешь ли ты подставлять под удар генерала?
Цзинь Сан ничего не ответил. С одной стороны, князь Цао был безусловно прав: жизнь высокопоставленных чиновников, генералов и ванов, несомненно, дороже жизни простых крестьян и воинов, и даже если придется выбирать из одного чиновника и десятка солдат, то император, скорее, выберет послать на смерть солдат. Но с другой стороны — плох тот правитель, который не знает своих подданных, и еще хуже тот правитель, который сам никогда не был подданным. Дети обязаны почитать родителей, но если родители покажут им хороший пример, относясь с уважением к старикам и предкам — они будут делать это с куда большей охотой и искренностью. Если правитель сам сможет повести в атаку, выиграть битву, не боясь огня, стрел и свистящих камней, если он делит трапезу с солдатами и не гнушается быть с ними и в праздник, и в тяжелых условиях — солдаты ему доверяют и уважают, а без уважения в войске не будет никакого порядка. Так учил отец и так было всегда, но Цао Юань наверняка умел заставлять и приказывать по-другому.
Князь тем временем отошел к окну, заложив руки за спину, задумчиво посмотрел на туманный город. В его фигуре не было картинной идеальности, и, если бы не обстоятельства, юный наследник не считал бы его своим врагом.
— Я невольно сам себе напомнил о твоей матери, — неожиданно тихо и глухо проговорил он. — У нее были такие же глаза, и она точно так же, как ты сейчас, хмурилась, когда грустила или злилась. Я помню ее еще с тех пор, когда ты доживал свою предыдущую жизнь. Она была самой красивой невестой западного княжества. Я сватался к ней и привозил богатые дары, но она выбрала твоего никчемного отца…
— Мой отец был великим человеком!
— Уже слышал, — поморщился князь Цао. — Не спорю, может быть, он был смелым, но еще он был непроходимым глупцом. Верил в то, что провинции могут жить мирно, причем все пять. Служил старому императору, пока сам не захлебнулся кровью. Женщины любят героев. И просто обожают благородных дураков.
— Хватит оскорблять память моих родителей! — Цзинь Сан рванулся, но путы держали крепко, и он, сделав над собой усилие, все-таки исхитрился подняться и гордо вскинуть голову. — Если тебе так нравится поливать кого-нибудь грязью, я внимательно тебя слушаю!
— Больно надо, — презрительно фыркнул правитель. — Клан Цзинь и так уже пал ниже некуда, а теперь еще и развалился. Но ты подумай: твой такой хороший, отважный и благородный отец умер в собственном доме от рук заговорщиков, твоя матушка умерла от обыкновенной болезни три года назад, а я до сих пор жив и даже сижу на троне северных земель. При том, что императору я не служил и не собираюсь. Уже тогда я говорил, что империя слаба, как старая кляча, и хромает на все четыре ноги. Чтобы объединить земли, нужна большая территория и сильный вождь.
Цао Юань развернулся на пятках, прошел вдоль стены и встал перед пленником лицом к лицу. Цзинь Сан был высоким, в свои семнадцать оказался одного роста с ним и мысленно порадовался, что может не смотреть на князя снизу вверх. Теперь правитель смотрел на него не с презрением, а с любопытством, как на очередной шарик вэйци, попавший к нему в руки. Куда будет его поудобнее поставить, чтобы захватить побольше территории на клетчатой доске?
— Я могу замучить тебя в яме с отбросами. Заморить голодом в подземном каменном мешке. Могу приказать казнить тебя и наслаждаться, как последний щенок клана Цзинь дергается в предсмертных муках. Но мы же оба понимаем, что так я не решу вопрос, кому принадлежит южная провинция Наньхэ. Поэтому, если ты согласишься служить мне, я верну тебе твои земли. Ты будешь править в провинции своего клана, южные крестьяне будут платить налог тебе, а ты — долю от него мне. Твой отец изначально сделал неправильный выбор и проиграл. Ты можешь поставить на единство наших земель и выиграть. Или, — он развел руками с напускным равнодушием, — можешь повторить судьбу своих родственников. Выбор за тобой.
Цзинь Сан опустил голову и незаметно сжал кулаки за спиной. Во время разговора внутри все время что-то дрожало, то ли страх, то ли гнев, то ли невозможная обида за себя и свою семью, и, когда князь Цао умолк, эта струна лопнула с протяжным звоном. Он бы заплакал, если был один. Со слезами легче жалеть себя и вздыхать о тяжелой судьбе. Но перед врагом всегда стоит держать лицо.
— Я тебе не слуга. Предать клан и императора ты меня не заставишь, — промолвил он тихо, но твердо, глядя правителю прямо в глаза. — И если мне суждено умереть, как мой отец, я горжусь тем, что был его сыном.
Цао Юань замер. Лицо его не изменилось, но глаза стали холоднее.
— Ну и Небеса с тобой, — произнес он как будто бы тоскливо. — Посмотрим, как тебе поможет твой император, за которого ты так рвешься умереть.
Он отвернулся, окончательно потеряв к пленнику интерес, и сделал знак страже. Двери распахнулись, и вошли его давние знакомые — капитан Дао Лян и Гун Ху, словно и вправду все это время подслушивали с другой стороны.
— Заберите его, — равнодушно махнул рукой Цао Юань. — Только не убивайте. Он нам еще пригодится.
Получив полную свободу, командир Дао отвел душу — не зря его родовое имя означало «нож». На этот раз пленнику досталось сполна: и за попытку бегства вместе с сестрой, и за гибель доброй половины отряда, и за все обиды, которые когда-то клан Цзинь так или наче нанес клану Цао. Они вдвоем били как все двадцать, словно бы продуманно и выверенно: каждый удар отзывался глубокой и долгой болью. Когда он переставал шевелиться, его окунали головой в ледяную воду, снова швыряли на каменный пол, пока пленник не лишился сознания, и это на время его спасло.
