Солнце показалось над черными загнутыми крышами. Его длинные тонкие лучи зацепились за лезвие ножа, вспыхнув холодным огнем. Бой барабанов слился в один протяжный гул, и первые капли крови упали на холодный камень.

Глава 31

И тогда Ао Мэнь сорвал скромную ученическую шапочку вместе со шпилькой, что придерживала тугой узелок, и, рванувшись из рук стражников, бросился на колени перед князем.

Длинные черные волосы волной рассыпались по хрупким, худеньким плечам.

— Отец!

Звонкий голос колокольчиком разнесся над площадью, заставив замолкнуть барабаны и гул возмущенных голосов. Цао Юань, до сих пор сидевший на возвышении с равнодушным и хладнокровным выражением лица, вскочил, стиснув до боли в пальцах деревянные подлокотники кресла, и губы его побелели.

Цао Мэй подняла голову. По ее открытому, беззащитному лицу катились слезы.

— Пощади их, отец! — крикнула она. — Они ничего не сделали! Отпусти их! Казни меня одну, я обманула тебя, я заслужила!

Голос ее сорвался и захлебнулся рыданиями, и она коснулась лбом холодных каменных плит, сжавшись от страха. Солдаты растерялись, а мальчишки смотрели на нее с изумлением и нескрываемым ужасом: подумать только, и это их соученик, тот самый, который тихо говорил, прятался от шалостей и избегал смотреть в глаза? И неизвестно, что больше удивило их: то, что их тихий и неприметный товарищ оказался девчонкой, или же то, что это была исчезнувшая пять лет назад принцесса…

Князь поспешно спустился с возвышения и подбежал к ней, подхватил с колен и прижал к себе. Бессильно уронив руки, она уткнулась лицом ему в грудь.

— Мэй-эр… — шептал он, задыхаясь, словно не мог унять бешено стучащее сердце. — Мэй-эр…

Пораженно притихшая площадь взорвалась ликованием. Люди кричали, смеялись, незнакомцы обнимали друг друга, а солдаты в растерянности сперва пытались всех утихомирить, но заместитель командира дворцовой стражи только махнул рукой. Князь Цао Юань, железный правитель, неустрашимый волк, стоял посреди своей столицы, обнимая дочь, и те, кто стоял ближе других, готовы были поклясться, что видели слезы на его щеках.

— Ваше высочество, что прикажете делать? — негромко поинтересовался заместитель начальника стражи.

— Отпустите их, — глухо бросил князь. — Выдайте серебра. Пусть уходят.

Под всеобщий восторг троих студентов Академии освободили. Сюй Кан ошалело хлопал глазами и щипал себя за руку, боясь, что все это ему снится. Бай Лин и Фан Эр вознесли благодарность небесам и Будде и теперь сидели на земле, еще не осознавая того, что они живы, и только растирая затекшие руки и ноги.

Цао Мэй обернулась к друзьям, и слабая улыбка тронула ее тонкие искусанные губы. Она хотела подойти к ним, однако от пережитого ужаса силы покинули ее. Словно во сне она услышала, как кто-то окликнул ее по имени, но в глаза хлынула темнота, все вокруг померкло, и она упала без чувств.

Князь подхватил ее и встревоженно вгляделся в побледневшее лицо.

— Снимите с нее цепи, сейчас же! — рявкнул Цао Юань, опомнившись. — Доктора во дворец!

Солдаты заметались в поисках отмычки у стражников, наконец один нашел подходящую, и тяжелые железные браслеты упали с хрупких изящных рук принцессы. Князь поднял ее, прижав к себе, как самое большое сокровище, и сам понес прочь с площади, подальше от любопытных взглядов и сплетен.

В покои принцессы никто не смел заходить — только раз в семь дней князь пускал слуг, чтобы сделали уборку и проветрили темные комнаты. Сам он первое время и вовсе боялся открывать двери, чтобы не увидеть ее нефритовых статуэток и любимых трактатов, рисунков и вышивок, чтобы не чувствовать легкий аромат летних сладких ягод, присущий только ей одной — а потом, немного оправившись от горя, приходил сюда, пока никто не видел, и вспоминал.

Цао Юань опустил дочь на постель и провел двумя пальцами по ее щеке, мягкой линии подбородка, по плечу и худой, бледной руке — со всей нежностью, на какую было способно его зачерствевшее сердце. Прошло пять лет с тех пор, как она пропала. И вот, оказывается, все это время она была совсем рядом, в академии, среди обыкновенных студентов, причем стоило признать, что скрывалась она умело: за много дней он даже не заподозрил ни разу, и солдаты даже проверяли Академию, но девушка очень искусно спряталась. Она выросла, похудела, осунулась, но почти не изменилась: все те же высокие скулы, тонкие прямые брови и слегка поджатые губы, милое и горделивое выражение лица, и даже сейчас, ослабевшая, такая беззащитная и беспомощная, она была очень сильной — князь это чувствовал.

У дверей с поклоном остановился доктор. Раньше дворцовым лекарем был Си Чжи, но он ушел, не захотел работать с князем Цао и дальше, и тот отчасти понимал, почему, поэтому не стал его удерживать — заплатил, как полагается, и скрепя сердце нанял другого человека. Этот тоже знал свое дело и был исполнителен, умел низко кланяться и держать язык за зубами, но не обладал и третью того таланта, что господин Си.

Князь позволил ему войти.

Лекарь посчитал пульс принцессы, послушал ее дыхание, осмотрел лицо и руки, протер лоб и виски настоем холодной мяты, промыл и перевязал израненные запястья, а потом успокоил встревоженного правителя:

— Это не страшно, Цао-синшэн. Мэй-шэньян слишком сильно испугалась и пережила большую тревогу. Когда она придет в себя, дайте горячей воды и позаботьтесь, чтобы ей было тепло. И, Цао-синшэн… — доктор замялся, отведя глаза, повертел в руках край шелкового пояса. — Не мне вас учить, но… будьте с ней поласковее. За свое непочтение к вам она и так достаточно наказана…

— Ступай, — нахмурился князь и махнул рукой, а сам снова сел у постели.

Неожиданно страшная мысль пронзила его сознание: если бы она не набралась достаточно храбрости, если бы он сам не вышел к месту казни, она была бы уже мертва и смерть ее была бы долгой, мучительной и позорной. Но и те мальчишки-студенты, которые были с ней, наверняка тоже чьи-то сыновья и братья, и измученные страхом родители сейчас точно так же, как он, не верят своему счастью и благодарят Небо за чудесное спасение их детей. И от этого осознания сердце болезненно дрогнуло: в первую очередь — он правитель, но еще — точно такой же несчастный отец, и что самое страшное — несчастным мог бы себя сделать он сам.

Ведь если бы он захотел их судить, то наверняка бы узнал Цао Мэй раньше: даже в мужской одежде и с волосами, гладко зачесанными в узелок на мужской манер, он не мог ее не узнать, если бы только раз взглянул поближе.

Нет, никогда он больше не отдаст приказ о казни невиновных, только если трижды не докажет вину настоящего преступника. Никогда…

Цао Юань с трудом прогнал подобравшийся к горлу колючий комок.

От пережитых чувств обморок был недолгим; вскоре Цао Мэй открыла глаза и медленно осмотрелась. В ее темных глазах мелькнул огонек узнавания, она вспомнила то место, которое было для нее домом. Домом, который перестал быть безопасным. Домом, который она перестала любить.

— Дочка, — прошептал Цао Юань, с тревогой вглядевшись в ее бледное лицо, такое родное и теперь такое чужое и незнакомое. Она была слишком слаба, чтобы встать, и он только осторожно коснулся ее холодных пальцев. Больше всего в тот миг он боялся, что она отдернет руку, но вместо этого она молча притянула его ладонь к своей щеке. — Небеса уже покарали мою жестокость — я едва не потерял тебя. Прости меня, Мэй-эр…

— Это я перед тобой виновата, — тихо проговорила принцесса. — Я была такой маленькой и глупой… Я подвела людей, которые меня сопровождали, и пять лет заставляла тебя страдать. Прости меня, я ужасная дочь, — прошептала она, покачав головой, но вместо привычного гнева или ледяного молчания князь потянул ее к себе и обнял, как маленькую, склонив ее голову к своему плечу и прижавшись щекой к ее макушке.

— Я не менее ужасный отец, — вздохнул он. — Мэй-эр, моя северная звездочка… Раз уж Будда уберег от беды и преподал нам хороший урок, давай все забудем. Давай простим друг другу наши ошибки.