— Ты правда примешь меня обратно? — принцесса подняла заплаканные глаза и посмотрела на него снизу вверх.
— О чем разговор, — князь с трудом улыбнулся. За долгие годы он успел отвыкнуть от этой чистой, искренней улыбки, которая не скрывала за собой ни боли, ни насмешки, ни издевки. И тогда дочь сама опустила голову ему на плечо и обняла за пояс.
Они долго еще сидели молча. И неожиданно легко стало на сердце, когда они друг друга простили, как будто все пять минувших лет они жили с этим грузом, не в силах ни избавиться от него, ни высказать. Многое можно было бы сделать иначе, но теперь стоило начинать от того, к чему они пришли — трудно, больно, заново, не вспоминая то, что осталось в прошлом.
Весь остаток дня Цао Юань не отходил от дочери, а она смеялась и говорила, что больше никуда не исчезнет. Он отослал всех министров и советников, пообещав разобраться с делами на следующий день, а сам не мог оставить Цао Мэй одну, говорил с ней, расспрашивал об Академии, о друзьях и, наконец, о том, как ей все-таки удалось убежать тогда из тщательно охраняемой кареты и незамеченной проскользнуть мимо такой толпы слуг и солдат. Она рассказывала сперва нехотя, но потом, поняв, что он интересуется из чистого любопытства, все-таки призналась, что не спала всю ночь, подговорила двух служанок, чтобы они отвлекли стерегущего карету евнуха, и, когда весь лагерь уснул, она ускользнула — но пошла в Академию далеко не сразу. Переодевшись в заблаговременно взятое с собой простое и скромное хлопковое платье, она спряталась в дальнем поселке, взяла мужское имя и прожила там почти целую луну, до того, как объявили ежегодный экзамен в Академию. При дворе она получила хорошее образование, поэтому сдать экзамен на общих основаниях ей оказалось нетрудно, но куда труднее оказалось другое.
Девушка смутилась и умолкла, и князь с любопытством поинтересовался, что было дальше, и, только пообещав не наказывать никого за ее дурное поведение, услышал, что с документами ей помог доктор Си, который все время об этом знал. Принцесса доверяла ему, и он подсказал ей бежать не куда-нибудь, а именно в Академию: и из провинции уезжать не придется, и время пройдет с большой пользой.
Цао Юань хотел казаться серьезным и строгим, но он смеялся. Смеялся над тем, как его красавица-дочь целую неделю училась закручивать волосы мужской шпилькой в высокий узелок на макушке, чтобы не отличаться от учеников-юношей, как пила много холодной воды, чтобы говорить более хриплым голосом, как на экзаменах от волнения все время забывала свое выдуманное имя и запиналась, боясь быть раскрытой.
Немного свыкнувшись с тем, что отец и в самом деле решил оставить прошлое, Цао Мэй рассказала и про свою дружбу с наследником южного престола. Цзинь Сан, наверное, не знает, что происходит в северной провинции… Она смущенно усмехнулась.
— Он знает о том, что я объявил о казни, — хмуро сказал князь в ответ на ее вопрос и потер лоб, словно уже и не хотел вспоминать это ни разу. — Я пообещал ему, что вы… что его друзья останутся живы, если он выполнит мое поручение. С поручением он не справился… Но я не стану никого казнить, — девушка испуганно замерла, но он поспешил ее успокоить. — Капитан Дао послал письмо с доносом. Я сделаю вид, что его не было.
— Капитан Дао? Разве он не был командиром третьей стражи?
— Теперь он начальник дворцовой стражи и командир первой стражи в армии. Я назначил его уже после того, как ты… сбежала.
— Начальник стражи… — принцесса задумчиво провела рукой по волосам, наморщив лоб. — Можно мне взглянуть на письмо?
— Я принесу.
С этими словами князь поднялся и вышел, оставив у дверей покоев дочери прислугу, а Цао Мэй осторожно поднялась с постели. Она уже хорошо отдохнула и чувствовала в себе достаточно сил, чтобы подойти к окну, выходящему в сад. В саду всегда царила легкая и влажная прохлада — в комнаты ворвался поток свежего воздуха и дышать стало легче, но принцессу бросило в жар, и она стояла у открытого окна, обхватив себя руками за плечи. Отец сказал, что этот капитан Дао послал письмо с доносом, по которому и схватили ее друзей, но где доказательства, что капитан говорит правду? Она видела отца в великодушии и в отчаянии, в гневе и в милости, но никогда не видела его бессмысленно жестоким, и это новое, незнакомое в нем пугало ее почти так же сильно.
Она сжала в кулаке золотую печать с иероглифом. Цзинь Сан сейчас вернулся на родину, но вряд ли это возвращение было легким и счастливым: по одной случайно брошенной фразе принцесса поняла, что от капитана — начальника дворцовой стражи — ничего хорошего ждать не приходится, а уж от наместника, который сейчас правит на юге — и того меньше. Когда они в Академии искали, в чем его можно обвинить, она нашла недавние свитки, в которых говорилось о нем: он был чиновником на севере, занимался всяческим сбором — сбором налога, сбором сезонного урожая, сбором солдат от каждой семьи, — и почти каждое второе его действие было незаконным или превышало все меры дозволенного. Рассказы о взятках не были ложью, но тогда слушать их никто не стал, а сейчас, когда она — уже принцесса, а не безродный мальчишка Ао Мэнь из академии, — сейчас ее послушают охотнее.
Мысли раз за разом возвращались к одному и тому же. Цзинь Сан был там, в этом осином гнезде, и сейчас ее задачей было не столько помочь, сколько не помешать. Ей так грустно и страшно было прощаться с ним. Цзинь Сан в академии держался всегда рядом, у него можно было спросить совета или просто поговорить по душам. Ао Мэнь тогда не стеснялся рассказывать ему о себе, выдавая себя за своих несуществующих знакомых. Он рассказывал, как плохо и одиноко в доме, где смотрят на тебя, но тебя не видят. Как больно притворяться, зная, ты никогда не сможешь показать свое настоящее лицо. Цзинь Сан утешал своего друга, отвечая, что он живет точно так же вот уже пять лет, все время за белой маской предателя.
Теперь масок больше не осталось. Но и друзей из них больше не получится. Цзинь Сан наверняка будет огорчен таким обманом — или просто не захочет с ней больше разговаривать, узнав, что она — дочь князя, дочь его врага…
Цао Мэй вздохнула и, прикрыв глаза, прислонилась лбом к деревянной вырезке на окне. Она и самой себе стеснялась признаться в том, что волнуется за него и скучает, что ей отчаянно не хватает его улыбки, его серьезных и печальных глаз, их общих вечеров за Тихим павильоном и разговоров наедине. Она всегда старалась садиться к нему поближе, но тут же, спохватившись, стремительно пересаживалась дальше. С легкими порывами ветра чувствовала присущий ему аромат вишни и теплого дерева — и ставила у себя в комнате веточки цветущих вишен, жгла деревянные палочки благовоний. Изо всех сил сдерживалась, чтобы не признаться ему во всем, и будь что будет, ведь из всех пяти лет, что они провели в Академии рядом, последние три года показались ей самыми тяжелыми. Она устала казаться мужчиной, играть чужую роль, обманывать друзей, которые стали ей так дороги. В конце концов, обманывать его.
Когда князь вернулся, принцесса уже успела вытереть навернувшиеся слезы и успокоиться — на сегодня переживаний оказалось предостаточно. А он принес не только письмо, но и деревянный поднос с чаем и ее любимыми спелыми клубникой и личи — она невольно улыбнулась, заметив, что он ничего не забыл.
«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось — но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».
Внимательно перечитав письмо несколько раз, Цао Мэй нахмурилась и потерла лоб. Что-то здесь было не так.
