Молодая жена стояла рядом с ним, прислонившись щекой к его плечу, и тоже любовалась закатом. Они не говорили, но молчание не было для них в тягость — это была хорошая тишина. Спокойная и уютная.

— О чем ты думаешь? — негромко поинтересовалась девушка.

— Когда предводитель северян, Син Чжухэн, сошелся со мной в поединке, он сказал, что мы сражаемся зря, — произнес генерал, задумчиво глядя вдаль. — Он сказал, что князь Цао Юань — дядя ныне правящего императора. Ты знала?

— Нет, — в голосе девушки послышалось удивление.

— Это все началось семь лет назад, когда старый император умер и престол должен был занять кто-то другой. У него были дети. И один из сыновей, Хуан Юань, сделал что-то такое, что чиновники, верные покойному отцу, обвинили его. Обвинение было довольно суровым. Люди, верные Хуан Юаню, подняли первый бунт. Тогда же резиденцию императора перенесли с севера на восток, подальше от мятежников и подальше от случившегося в семье позора. Я не знаю, что произошло. Знаю только, что теперь князь Хуан Юань, родной дядя императора, отрекся от фамилии правящего клана, взял себе другую и теперь играет против него. Он хочет свергнуть нынешнюю власть и занять престол, который принадлежит ему по праву старшинства.

— Если старший наследник мертв или осужден, то младший имеет право на престол без очереди, — добавила Шэн Тао. — Отец и мама нам рассказывали.

— К слову, о твоей семье… Прости, что не рассказал тебе сразу. Доктор, который приехал с нами, просил передать, что твой брат жив.

Шэн Тао напряженно сжала его руку:

— Цзинь Сан жив?.. Откуда ты знаешь, что это правда?

— Я не уверен, — нахмурился генерал. — Но доктор Си Чжи из тех людей, которым хочется верить. Он показал мне письмо, чэнъюй, написанный твоим братом. Я не могу подтвердить подлинность, но если ты его попросишь, он покажет и тебе.

Шэн Тао взволнованно прижала ладони к щекам. Неужели брат правда жив? И помнит про нее. Она была бы счастлива и никогда больше ничего не просила у небес, если бы это было и правда так. Только позднее время удерживало ее от того, чтобы бежать к доктору прямо сейчас. Да и мужа одного оставлять она пока что не хотела.

— Я спрошу у него завтра утром, — взволнованно проговорила она. Генерал хотел сказать что-то еще, но тут за спиной послышался шорох мелких камней, и из темноты двора выплыло золотистое пятно от света фонарика, а за ним — госпожа Чжоу в теплом вечернем халате и с фарфоровой миской в руке.

— Вот вы где, — она подняла фонарик, освещая их, и молодые супруги одновременно закрылись рукавом от яркого света. — Вы не пришли ужинать. Я принесла вам сладкое, шаньчжугао.

Чжоу Мин против воли улыбнулся. Сладости из боярышника с сахарным тростником он очень любил с детства, и матушка решила его побаловать. Они с супругой поблагодарили ее, и госпожа Чжоу лукаво посмотрела на них, уходя:

— Я пойду. Не буду вам мешать. Не гуляйте допоздна, ночи еще холодные.

С этими словами она поспешила обратно к дому, но на ступеньках задержалась, оправляя подол халата, погасила фонарик, поставила его у двери, чтобы слуги забрали, и обернулась на них.

Шэн Тао вдруг положила руки на плечи генералу и мягко, но настойчиво потянула его к себе, глядя в глаза снизу вверх. Он наклонился, она подалась вперед и неожиданно прижалась губами к его губам, зажмурившись. Изумленно хлопнув глазами, Чжоу Мин вскинул руку, закрыл их лица широким рукавом.

— Прости, — прошептала Шэн Тао, отстранившись и глядя на него очень виновато. — Твоя матушка так на нас смотрела, что я не могла ее не успокоить.

Чжоу Мин чуть не рассмеялся. Запрокинув голову, глубоко вздохнул, но никак не мог успокоить бешено стучащее сердце. Горный воздух, пронизанный запахом полыни и сливы, сгустился над ними. Было генералу холодно — стало жарко. Он обхватил ладонями лицо девушки и чуть запрокинул кверху:

— Тебе не за что извиняться.

— Но ты, наверное, не хотел…

— А что, если я давно хотел? — проговорил он.

— Но… а как же фиктивный брак? — прошептала она совсем тихо.

— Но поблагодарить тебя я могу по-настоящему. Спасибо, Шэн Тао. Спасибо, что ты на моей стороне.

Он наклонился осторожно и медленно, потянулся к ней. Задыхаясь в свежести и сладости вечернего воздуха, ласкал ее теплые губы своими, слегка прикусывая и с удовольствием чувствуя, как она послушно поддается ему, как расслабляются в его руках напряженные хрупкие плечи, как теплеет разгоряченная нежная кожа. Одна его рука скользнула ей на талию, другая — на затылок, распуская густую и мягкую волну черных волос. Шпилька с глухим стуком упала на землю, но тогда для Шэн Тао не было ничего важнее его нежных и сильных рук, тонких обветренных губ и теплого, слегка щекочущего дыхания. Она прильнула к нему, забыв о страхе и всякой неловкости, но через несколько мгновений отстранилась первой, рассеянно заправляя за уши выбившиеся пряди и прижимая ладонь к губам, горящих от поцелуев.

— Что-то не так? Я сделал тебе больно? — он встревоженно заглянул ей в лицо, придержав за руку. Шэн Тао помотала головой, с трудом сглотнув поднявшийся к горлу колючий комок слез. На ее щеках алел жаркий румянец.

— Тебе стыдно, да? — пытался догадаться Чжоу Мин.

— Война забрала у меня отца, брата и учителя, — проговорила она, подняв на него огромные глаза, блестящие, но сухие. — Я не отдам ей еще и тебя. Слышишь? Я никому тебя не отдам.

Голос предательски дрогнул и подвел. Она уткнулась генералу в грудь и впервые за все три дня беззвучно заплакала. И он осторожно прижал ее к себе, как самое большое сокровище.

Глава 19

Генерал вскоре устал: рана еще беспокоила, много ходить ему было нельзя, и Шэн Тао отвела его обратно в дом. На низком столике у постели остывал чай, в полумраке поблескивали масляные свечи в очищенных половинках больших кокосовых орехов, над изголовьем постели курился тонкий дымок полынных благовоний. Полынь могла отогнать любую болезнь, и Шэн Тао притащила столько полынных сигар и палочек, что ими впору было очистить весь город.

Чжоу Мин устроился на постели со свитком и картой: раз уж может ходить, то и о дальнейших планах подумать можно. Никто не торопил его с решениями, но война была еще не выиграна, а значит, на достигнутом останавливаться нельзя. И, чтобы закрепить успех на восточных склонах гор Тайшань, теперь надо было действовать наперед, лишить врага возможности пробраться изнутри.

Для этого генерал женился на наследнице погибшего клана из южной провинции. Нужно представить Шэн Тао ко двору императора и отбить у захватчиков провинцию Наньхэ — пока что престол занимает временный правитель, чиновник, назначенный князем Цао, и генерал рассчитывал, что сбросить его оттуда будет не тяжелее, чем освободить перевал Минбо и тракт Сяолу. Он отвлекся от карты, обернувшись к жене, но она так устала за три бессонных дня и ночи, что задремала прямо за столом, положив под голову скрещенные руки. Чжоу Мин встал. Девушка чему-то улыбалась во сне, яркие свечи бросали золотистые отблески на ее щеки и вздернутый нос, и, когда он аккуратно подхватил ее под спину и под колени, поднял, чтобы переложить на постель, она проснулась и сонно моргнула, щурясь от желтого света:

— Тебе нельзя!..

— Ничего. Мне не тяжело, — ответил генерал и незаметно от нее поморщился, когда потревоженная рана все-таки заныла. — Ты устала. Отдыхай.

Он погладил ее по волосам, убрал со лба выбившиеся пряди. Она закрыла глаза, улыбаясь, и он принялся гладить мягкую линию скул и подбородка, тонкую руку, беззаботно покоящуюся на груди, изгиб узкого плеча, скрытый плотной тканью костюма. Если бы между ними не было столько условностей и обстоятельств, они могли бы быть вместе. Вместе — по-настоящему. Но юная наследница скрывалась от северных наемников, а он по собственной недальновидности сразу дал ей понять, что любовь его сейчас не интересует. Как жаль, что теперь Шэн Тао думает именно так. Он был бы совсем не против, если бы договорный брак стал настоящим.