Экзаменатор заметно расслабился. Хотя проверить этого, конечно, никто не мог.

— Тяните жребий, — махнул рукавом один из старших учеников. На столике перед юношей лежали пятнадцать одинаковых перевернутых полосок рисовой бумаги. Рука замерла над самой крайней, которая казалась чуточку больше других, но не дрогнула, и он вытащил полоску с вопросом.

«Что есть власть, данная правителю, помимо божественной воли: сила оружия или же мудрость предков?»

— В этой жизни я прожил всего семнадцать весен и еще не обладаю той самой мудростью предков, чтобы объективно судить о ней. Однако, говоря о некотором опыте, прочитанных книгах и о том, что я слышал от приближенных ко двору, смею полагать, что власть, во-первых, является даром и честью Великого Неба, в то время как возложенная на власть имущего ответственность является данью, которую он платит за почет и уважение на земле. Во-вторых, наделенный властью может и не обладать телесной силой, но хороший правитель имеет силу духа, которая удерживает его от малодушных поступков. И, наконец, имеющий силу человек старается вовсю пользоваться ею, а имеющий мудрость знает о своих слабостях и умеет превращать в силу их. Древние говорили: если собрать все богатства страны, то они не сравнятся с той ценностью, которую имеет мудрый человек у власти, — заключил он и умолк, переводя дух. Он не привык рассуждать много, а потому от долгой и вдумчивой речи во рту пересохло, сердце билось так быстро, будто он не говорил, а бежал в эту самую гору, и странная тишина вокруг опустилась на плечи давящей тяжестью. Но спустя мгновение все вокруг взорвалось оглушительными овациями, и вместо очередной сплетни по ряду ожидающих пронесся восхищенный шепот: «Он знает слова Мо-цзы!»

— Нам остается лишь полагать, что ваши действия будут так же смелы и чисты, как ваши речи, — учтиво наклонил голову принимающий. — Приходите завтра, с вещами и разрешением на проживание.

Цзинь Сан поклонился в пояс, забирая на вытянутых руках расписку о принятии, поставил отпечаток пальца на документе, степенно спустился с лестницы и, убедившись, что больше за ним никто не наблюдает, вприпрыжку помчался по пыльной улице, насвистывая, как уличный мальчишка.

Двери дома были небрежно раздвинуты, чего Гун Цзе никогда себе не позволял. Осторожно замерев на входе, Цзинь Сан прислушался: в глубине комнат раздавались шаги и негромкий разговор, и в речи грубоватого голоса промелькнуло его имя.

— Я бы вышвырнул тебя, если бы не обещание матери, — шипел Гун Ху, расхаживая туда-сюда вдоль стены. — От тебя в отряде никакой пользы, тебе бы горшки лепить, а не выполнять задания Его Высочества. На это твои грубые лапищи сгодятся. И безмозглая голова.

— Я учился не меньше твоего! — возмутился Гун Цзе. — Но у тебя, смотрю, во дворце были хорошие учителя. Раньше ты не позволял себе таких вольностей.

— Я уже закрыл глаза на то, что ты снюхался с этим щенком, и даже на то, что он живет в твоем доме, я великодушно смотрю сквозь пальцы, но неужели тебе, братишка, так сложно выполнить для меня одну просьбу? Я ведь тебя даже руки пачкать не прошу. А так хотелось.

— Может, я и трус, но не предатель, — тихо, но твердо ответил Гун Цзе. — Если это все, что ты хотел, выход сам найдешь.

— Вот как? — с неприятной ноткой протянул Гун Ху. — В таком случае, я сам его убью и заставлю тебя на это смотреть. Впрочем, нет, куда интереснее будет отдать его капитану Дао. Все равно рука не восстановится, так зачем ему жить калекой?

Младший брат ничего не ответил. Цзинь Сан вовремя юркнул за стену и прижался к холодному камню — помощник командира северной стражи быстро прошел мимо, взметнув полами ханьфу листья и песок, и не заметил его. Цзинь Сан тихо задвинул дверь и заглянул в комнату: его друг сидел посреди пустой комнаты перед остывающим чаем, бессильно опустив плечи. Он видел Гун Цзе уставшим, злым, раздраженным, но грустным — никогда, а потому понял, что разговор с братом дался ему нелегко. Цзинь Сан сам поставил на огонь чайник, залил чистой воды, плеснул в пиалы нового чая.

— Прости, что тебе приходится терпеть из-за меня, — сказал он тихо и виновато. — Я уйду завтра. Надеюсь, тебе будет немного легче.

— Куда? — вскинулся Гун Цзе. — Пока ты здесь, считай, что я за тебя поручился. Как только сбежишь, княжеские ищейки сразу же тебя бросят в темницу.

— Я поступил в Академию Сюйянь, — улыбнулся Цзинь Сан. — Там можно будет и жить, и учиться. Так что благодарю за гостеприимство твой дом, — он поклонился с почтением, накрыв ладонью кулак. — Но не хочу больше быть обузой. Мы сможем видеться в любой день, когда закончатся занятия.

Гун Цзе опрокинул в себя горячую чашку, забыв от волнения, что чай только что налили. Дуя на обожженную ладонь, он неожиданно отвернулся, отвел глаза.

— Я ни с кем еще не дружил так хорошо, как с тобой, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не звучал уж слишком печально. — В отряде надо мной потешались, а вне службы совсем нет времени. Поэтому, что бы ни случилось и как бы брат ни злился, я на твоей стороне. Ты можешь на меня рассчитывать.

Они обменялись поклонами, выпили последние пиалы чая, скрестив руки. За бумажным окном уже вовсю бормотали лягушки, звенели цикады и заливался соловей, и прохладная, синеватая темнота майской ночи вползала в чайную комнату. Цзинь Сану спать не хотелось, и он долго еще сидел на каменных ступенях, запрокинув голову и глядя в низко натянутый покров звездного шелка. Наверное, где-то там, за туманной грядой перевалов, стояла мягкая, теплая ночь, и точно так же в звездное небо смотрела девочка с черешневыми глазами.

Глава 12

Наутро, едва солнце тронуло золотом излом гор, юный наследник клана Цзинь собрал нехитрый узелок с вещами, попрощался с Гун Цзе и ушел. Академия Сюйянь располагалась за городом, но совсем недалеко от него, всего один подъем по извилистой горной дороге. В день экзаменов он сильно волновался, потому было не до окружающих пейзажей, но в то утро, шагая расслабленно и беспечно покачивая узелком за плечами, он разглядывал окрестности северной провинции Бэйчань: за крепостной стеной, что окружала город, рассыпалось бесчисленное множество сельских поселений, плантаций и хозяйств. По пологим склонам спускались изумрудно-зеленые террасы риса и чая, и уже с утра пораньше там копошились фигурки крестьян в соломенных шляпах. По широкой мостовой куда-то спешил конный отряд, сверху похожий на ожившие детские игрушки — крошечные лошади с тонкими ногами, маленькие люди.

Юноша неосознанно потер правую руку. Кисть по-прежнему казалась живой, но плохо слушалась, роняя тонкие и мелкие предметы и не умея двигаться, как раньше, плавно и гибко. Чтобы сжать кулак, приходилось напрягать всю руку от плеча до кончиков пальцев. Цзинь Сан честно пытался отыскать в себе злобу на князя, на капитана, на Гун Ху и других солдат, которые его били в первые дни в северных землях и потом, после допроса, но не было ни злобы, ни яростного желания отомстить. Стоило только вспомнить об этом, как память услужливо подбрасывала страшные картинки сырых и мрачных подземелий, чужих сапог и собственной крови, едкий, насмешливый голос князя Цао и оскорбления Дао Ляна, но наследник давно понял, что нет проку в том, чтобы молча злиться. Злость — это яд, который отравляет действия и помыслы. А пока он жив, вперед стоило смотреть с улыбкой.

Из-за густых сосновых крон выглянули столбы из красного дерева и резные изящные крыши павильонов Академии. Над входом, на свежевыкрашенной доске, золотыми чернилами была выведена надпись: «Учение — корень, деяния — ветви». Это был девиз академии, и каждый, кто входил под эти ворота, кланялся доске, прежде чем ступить на территорию.

Внутри академия представляла собой россыпь небольших, но красочных и изящных павильонов, соединенных крытыми галереями, которые расположились прямо среди сосен, и строители не стали вырубать деревья, когда те подросли: они вписали постройки в лес так, что корни сосен уходили глубоко под фундамент, а кроны нависали над черепичными крышами. Когда было ветрено, сухие иглы сыпались прямо на низкие столы для каллиграфии, и профессора, не прерывая лекций, смахивали их с рукописей плавным движением широкого рукава.