Занятия проходили во всех павильонах, кроме жилого дома для учеников: комнаты и спальные места подготовили в павильоне Тихого чтения, что расположился у самого края, на обрыве. С того обрыва открывался вид на бескрайние просторы: бесконечные волны лесистых холмов уходили к горизонту, и на самом краю, в хорошую погоду, можно было разглядеть серебряную нить реки Бэйхэ. А в тот день стояло вязкое туманное утро, влага мелкой взвесью парила в воздухе, и обрыв тонул в тумане, и было похоже, будто яркая красная крыша павильона парит в облаках. Цикады в соснах орали так, что казалось — совсем рядом десятками пил валят лес. Оставив свои вещи в одной из комнат, которую ему показал старший ученик — шисюн, — Цзинь Сан вышел на улицу, на ровную округлую площадку, вымощенную белоснежным мрамором. Под невысокими сводами беседки было чисто, тихо и пусто: сегодня не планировалось занятий, и ученики могли приходить в течение целого дня. Он же, не желая больше стеснять своего друга, ушел пораньше.

Вопреки правилам, он перебрался через деревянную скамью и сел на самом краю обрыва, за павильоном, перекинул ноги в пропасть и нарочно спустил вниз несколько мелких камешков — с тихим шорохом они укатились по отвесному склону и исчезли в золотистом тумане. Однако шорох раздался уже за спиной, и Цзинь Сан по привычке вскинулся, обернувшись, но тут же выдохнул: в павильоне, за рядком скамеек, стоял еще один новенький ученик, уже успевший переодеться в форму — скромный серый ханьфу с белой подкладкой, широкий пояс из синего льна, хлопковая шапочка с короткими хвостиками, еще короче, чем у младших чиновников. У нового ученика были красивые, тонкие черты лица, из-за высоких скул и прямого носа выражение казалось холодным и чуть надменным. Юноша, недолго подумав, перебрался через скамейки и подошел к нему. Цзинь Сан посмотрел на новенького снизу вверх.

— Позволите? — поинтересовался ученик, и голос у него оказался на удивление звонким и чистым.

Цзинь Сан молча подвинулся и дернул подбородком — садись, мол. Ученик аккуратно подмел ладонью белые, нагретые солнцем камни и, подстелив длинные полы форменного ханьфу, сел рядом и запрокинул голову, подставляя солнцу лицо.

— Ты тоже сегодня пришел? — спросил он, немного помолчав. — Как тебя зовут? Ты с севера?

— Цзинь Сан, — отозвался парень. — Мне семнадцать лет, я из южной провинции Наньхэ.

— Все сходится, — неожиданно улыбнулся ученик. Тот напрягся, неосознанно выпрямив спину и расправив плечи, как делал всегда в минуты волнения:

— Что сходится?

— То, что ты солгал экзаменатору, — с такой же безмятежной улыбкой пояснил странный новенький. — Что ты не имеешь отношения к южному клану Цзинь… А выступил ты хорошо. Прекрасно выступил. Чтобы так говорить о силе и власти, нужно самому во всем этом разбираться.

Цзинь Сан насупился, исподволь поглядывая в сторону незнакомого юноши, который, тем не менее, уже знал о нем слишком много. Впрочем, если они станут если не друзьями, то хотя бы приятелями, можно будет попросить не выдавать его. Ни к чему лишнее внимание к его персоне, а история об убийстве семьи южного князя еще не утихла, и к нему будет слишком много любопытства. Поэтому молодой наследник нацепил самую дружелюбную улыбку, которую только смог изобразить, и, забыв о собственной травме, расслабленно протянул руку:

— Приятно познакомиться. Представишься сам?

— Я… э… Меня зовут Ао Мэнь, — тонкая и прохладная ладошка ученика пожала протянутую ладонь. Цзинь Сан зашипел от боли и, отдернув кисть, встряхнул ею. — Ой, прости! Тебе не больно?

— Немного, — признался он. — Но я забываю об этом. За месяц вполне сносно научился пользоваться левой.

Они долго болтали о пустяках, наблюдая, как солнце в тумане описывает над горами плавную дугу. Цзинь Сану отчего-то казалось, что мальчишка с доброй улыбкой и красивым, надменным лицом тоже солгал ему насчет имени: когда говорят правду, обыкновенно не запинаются, тем более, он не имел склонности к заиканию. Однако разобраться в этом было на самом деле сложно, да и пока незачем: подозревать нового знакомого ему не в чем, а имя — личное дело каждого. Быть может, его иероглифы пишутся некрасиво или родители не постарались подобрать хорошие значения, и он сам себе придумал новое.

— Я бы хотел тебя попросить, чтобы наставники поменьше знали о том, кто я на самом деле, — сказал Цзинь Сан, хорошенько обдумав. — Боюсь, что если они будут знать, то могут счесть меня шпионом, а это не так. Мне ни в коем случае нельзя вылететь из Академии. Она — мой единственный шанс вернуться домой… победителем.

Ао Мэнь резко повернулся к нему. Легкий и сухой ветер взметнул его гладкие черные пряди.

— Ты все еще надеешься победить? После того, как ты видел князя Цао, после того, что его люди с тобой сделали… ты веришь в победу?

— Я верю в то, что великий и мощный дуб засохнет и умрет, если маленький червячок подточит его корни, — усмехнулся Цзинь Сан. — А откуда ты знаешь?

— О том, что ты в плену у князя, судачили целый месяц, даже когда тебя уже отпустили, — пожал плечами хитрый мальчишка. — Столица провинции Бэйчань — маленький город, надо быть совсем глухим или слепым, чтобы не знать, что происходит. К тому же, я увидел твою руку и понял, что это не просто так.

Цзинь Сан спрятал неподвижную правую кисть в широкий рукав одеяния и нахмурился. Да, пожалуй, если даже какой-то младший ученик сумел его так легко вычислить, то скрываться от наставников не имеет смысла. И возможно, даже будет лучше, если он все расскажет и заручится их хорошим отношением: для его репутации это будет еще одна чистая страница. Для того, что он задумал, нужны не враги и не сплетники, а умные и решительные люди, которым можно доверять. Ао Мэнь, хотя и явно чего-то не договаривал о себе, казался как раз из таких, умных, хитрых и умеющих оправдывать доверие.

— А ты хорошо соображаешь. И рассуждаешь тоже хорошо, — Цзинь Сан сменил недоверие на милость. — Будем друзьями, если хочешь.

— Хочу, — согласился Ао Мэнь.

Дни в Академии текли размеренно и плавно, походили один на другой, как написанные в столбец иероглифические черты. Цзинь Сан учился с жадностью, словно понимал, что образование — его единственный путь на свободу. Он сидел ночами, зачитываясь трактатами и записками, приучил свою левую руку писать не просто ровно и разборчиво, но и каллиграфически, так, что его почерку вскоре завидовал весь младший состав учеников.

Среди младших учеников он делал успехи, но не выделялся особенно. Науки давались ему легко; к своей радости, он успел еще во дворце изучить многое. Из-за высокого положения общаться со всеми детьми подряд ему тогда не позволялось, кроме сестренки, дружить было не с кем, и настоящих друзей обрести не получилось, зато теперь вокруг него всегда собирались стайки других учеников: тихий и скромный паренек-левша, который умел еще и красиво говорить, никогда не оставался без внимания.

Вскоре у него появились приятели, кроме Ао Мэня: Сюй Кан, сын торговца зерном из южного уезда, Фан Эр, старший сын городского судьи, Бай Лин, сын простого мясника, в котором еще в детстве родители углядели талант к рисованию и поэзии. Сюй Кан был толстым, веселым и добродушным, его пальцы были вечно испачканы чернилами и ягодами, талантами он не обладал, зато умел шутить, мирить всех вокруг, если накалялась ссора, и рассказывать театральные представления в одно лицо. Фан Эр, высокий, сухощавый, так что форма академии болталась на нем, словно на ветке, прослыл самым молчаливым из компании, говорил редко и будто нехотя, но уже если открывал рот, то только по делу и прямо в точку. А Бай Лин, бойкий, бесстрашный, с быстрыми черными глазами, частенько попадался на шалостях, зато учебу щелкал, как орешки — считал в уме, запоминал наизусть с одного прочтения, писал не столько лучше всех, сколько со своим стилем, легкими, торопливыми, будто танцующими мазками.

Ао Мэнь среди этой четверки казался самым тихим, утонченным и нежным, и бойкие шутки или рискованные выходки товарищей его не забавляли, а наоборот, ввергали в краску и страх быть раскрытыми.