— Много о вас рассказывали, писарь Цзинь, — произнес наместник. — Говорят, вы — лучший мастер-каллиграф Академии Сюйянь. И что вы родились где-то в Наньхэ.

— Да, господин наместник. Я родился в столице Наньлэн.

— Да, говор у вас и вправду южный… В таком случае, — Фэн Жохань позволил себе легкую прохладную улыбку, — для вас это возвращение домой. Надеюсь, вы рады побывать на родной земле.

Цзинь Сан склонил голову снова, ничего не ответив. Возвращение домой. Если бы наместник знал, насколько горьким было это возвращение.

Церемония тянулась медленно, словно издеваясь. Наместник Фэн Жохань держался вежливо, даже любезно, но за каждым его словом чувствовался холод. Он расспрашивал о дороге, о здоровье князя, о положении на войне, Дао Лян отвечал коротко и явно нехотя; Цзинь Сан молчал, пока его не спрашивали. Наконец, когда все формальности были соблюдены, наместник распорядился проводить гостей в отведенные им покои, выразив надежду, что им будет приятно отдохнуть после долгой дороги.

Цзинь Сану не было приятно. Ему было страшно.

Семейное поместье находилось в восточной части города, у подножия холма. Когда-то это был красивейший дом в Наньлэне: просторный сыхэюань с садом, прудом и старым деревой белой сливы. Теперь, после пожара, здесь все отстроили заново: стены — новые, из светлого камня, крыша — новая, с черепицей темно-серого цвета, даже ворота — новые, с железными скобами и свежей синей краской. Ничего прежнего не осталось. Только дерево.

Сливовое дерево уцелело. Оно стояло в глубине сада, черное и корявое, с потрескавшейся корой, но живое. Цзинь Сан, войдя во двор, остановился перед ним как вкопанный, он смотрел на дерево, и его сердце сжималось: под этим деревом они с сестрой играли в детстве, под ним отец читал им стихи. Под ним матушка, смеясь, кормила их сладкими рисовыми шариками и пирожными из османтуса и личи. Теперь здесь было пусто. Только ветер перешептывался с листьями.

— Эй, художник, — голос Дао Ляна вывел его из оцепенения. В нем уже давно не звучало того пренебрежения, как пятью годами ранее. Цзинь Сан давно заметил, что капитан стал уважать его упорство и спокойствие, а когда он поступил на службу к князю, и вовсе сменил гнев на милость, от прежней насмешливости и ненависти оставив только легкую неприязнь, как к любому чужаку. К тому же, Дао Лян явно чувствовал вину за искалеченную рабочую руку: всякий раз, заговаривая с юношей, он невольно поглядывал на кожаный наруч и отводил глаза. — Комнаты уже готовы, а тебе завтра весь день работать. Иди, выспись.

— Благодарю, капитан, — равнодушно откликнулся молодой писарь и медленно пошел к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри пахло свежим деревом и краской, стены были обиты красным шелком, полы застелены циновками, все выглядело чистым, новым, чужим. Он шагал по пустой галерее, и его шаги гулко отдавались эхом — в доме, где когда-то звенел детский смех, теперь было тихо.

Слуга проводил его до дверей, и Цзинь Сана в очередной раз будто облило горячей водой: покои для него отвели в самом конце западного крыла. Здесь раньше была его комната. Он узнал ее по расположению окна, которое выходило в сад, прямо на сливовое дерево. Когда-то он, десятилетний мальчишка, сидел у этого самого окна и смотрел, как отец упражняется с мечом во дворе. Завидев в раздвинутом окне его любопытный нос, отец сразу же звал его к себе и учил сам, а потом непременно сражался с ним на ненастоящих, подтупленных мечах и чаще всего проигрывал. Это потом уже мальчик вырос и понял, что отец поддавался, но тогда — тогда он чувствовал себя героем. Теперь комнату безжалостно перестроили: другая мебель, другие занавески, другая циновка на полу. Но окно осталось, и вид из него не изменился.

Цзинь Сан опустился на колени перед окном и долго сидел, глядя на дерево. Фигура отца не появилась, да он и не ждал его. Юноша обхватил колени и уткнулся лбом в кожаный наруч. Он давно научился запрещать себе плакать, но сегодня отчего-то не стал. Он был дома — а дома больше не было.

Вскоре стемнело, и из сада сладко и густо запахло ромашкой, мятой, мягким фиолетовым цветком, имени которого юноша не знал. Слуга принес ужин — рисовую кашу, маринованный имбирь и чай, — но Цзинь Сан не притронулся к еде, кусок не шел в горло. Он сидел в темноте, глядя на луну за окном, и впору было завыть. Луна была та же, что и пять лет назад. Только он стал другим.

Он думал о сестре. Где она сейчас? Возможно, они прибудут завтра. Или послезавтра. Когда бы они ни прибыли, он должен поговорить с ней и все объяснить. Но как, если каждая его ошибка грозит смертью ни в чем не виновным друзьям? Как объяснить, что он не предатель, когда все говорит об обратном? Он носит одежду князя, он говорит от его имени.

Он должен найти способ встретиться с ней тайно, ночью, когда стража устанет, а Дао Лян уснет. Они оба — и он, и сестра — знали в этом доме каждый угол, потайные ходы, галереи, где можно проскользнуть незаметно. Если сестра остановится здесь — а она наверняка захочет остаться здесь, в родовом поместье, — он найдет ее и расскажет ей все. О том, как выжил. О том, как жил эти годы. О докторе Си, о друзьях, о князе, который держит их под лезвием меча. О том, что он на ее стороне, просто не может поступить иначе. Он не ждал, что она простит его, не ждал, что поверит. Но знал, что должен хотя бы попытаться.

Юноша лег на спину и уставился в низкие потолочные балки. Он думал, что не сможет заснуть от тяжелых мыслей, однако усталость дала о себе знать: вскоре его сморило. Ему приснился отец — молодой, сильный, с мечом в руке, — и матушка, такая же красивая, какой он ее помнил, с темными глазами-черешнями, как у сестры, и доброй улыбкой. Родители стояли под сливовым деревом, отец обнимал матушку за пояс, она прислонилась щекой к его плечу. Цзинь Сан бросился к родителям, потянулся к ним, но тени отступили, сделались бледнее.

— Мама! — во сне кричать не получалось, и он не слышал собственного голоса. Руки отчаянно хватали воздух, а родители под цветущей сливой улыбались грустно и ласково. — Отец! Не уходите!

— Мы здесь, сынок, — мягко говорил князь Цзинь, и госпожа Цзинь согласно кивала. — Мы никуда не ушли.

— Когда я еще вас увижу⁈

— Сынок, каким бы ты ни был взрослым, и что бы ни было между нами — размолвка, расстояние или даже смерть, — отец и мама всегда будут с тобой. Вот здесь, — матушка протянула невесомую, почти прозрачную руку к его груди, и там, где должны были прикоснуться ее пальцы, словно скользнуло мягкое тепло.

Утром Цзинь Сан проснулся с улыбкой — и точно знал, что поступает правильно.

Глава 24

Генерал Чжоу со своими людьми на совете приняли решение выступать в южную провинцию через три дня. Чжоу Мин еще не до конца выздоровел, но он торопился: чем дольше они медлят с предъявлением права Шэн Тао на престол, тем больше вероятности, что информация просочится, кто-нибудь донесет князю Цао, и тогда им придется воевать не с десятком-другим заговорщиков, а опять с внушительной армией. К такому генерал был еще не готов. Да, несомненно, при нем достаточно верных людей и сильных отрядов, но зачем рисковать ими, если можно поторопиться и обойтись почти без крови.

Первую половину дня они с супругой просидели у постели сестры. Ланьлань все время тошнило, Шэн Тао приготовила для нее теплый настой из мяты и ягод годжи, поила с ложки и развлекала рассказами из своего дворцового детства и деревенской юности: все, что помнила об отце и матушке, о том, как легко и беззаботно жилось юной княжне. Ей ни в чем не отказывали, матушка учила ее читать и рисовать, отец души не чаял. А как-то раз они с братом, проказничая, порвали бумажное окно и свалили на служанку — узнав, что бедную девушку накажут, дети сознались и с тех пор никогда не обманывали родителей. Доктор Шэн, ее учитель, был другом отца. Князь не раз предлагал ему остаться и жить во дворце — все равно он давно лечит всю семью и помогает присматривать за детьми, но тот отказывался, говоря, что природа в лесу у реки ему милее прекрасного, но закрытого дворца. Князь смеялся, но судьба все определила по-своему: если бы доктор Шэн жил во дворце, в ту ночь он бы, скорее всего, тоже погиб.