Они выехали на закате. Тусклое северное солнце упало за горную гряду, и вокруг быстро потемнело; всадники сначала ехали с фонарями, покачивая ими на длинных тонких палках, как удочками, потом фонари оставили и выехали на открытую местность, где от луны было достаточно холодного, тусклого отблеска. В отряде, который послали вперед, было человек пятьдесят; остальные должны были ехать следом, через один, два и три дня, небольшими группами, чтобы не вызывать подозрений. Генерал не должен видеть большое войско северян в одном месте. Цзинь Сан считал, что генерал должен узнать все.
Дорога на юг заняла почти десять дней. Каждую ночь звезды дрожали над горами, тихо мерцая в звенящей тишине, и Цзинь Сан, уходивший спать позже всех, сидел у костра, обхватив колени и положив на них подбородок, и молча думал. Первые дни пути дорога пролегала через окрестные поселки и перевалы, которые он помнил очень хорошо даже по прошествии пяти лет: тогда его везли на север пленником, связанным, беспомощным, и он едва держался в седле от голода и потери крови. Очертания гор не изменились: те же мягкие высокие волны камней и снега, те же отвесные скалы и хищные улыбки перевалов, то же узкие тропы над пропастью. Точно так же ветер завывал в расселинах. И точно так же молодой наследник южного клана снова был пленником, и хотя руки его были свободны, он все равно ощущал себя связанным обстоятельствами.
Мысли всякий раз возвращались к друзьям, и, оставаясь один, он молился Будде за то, чтобы они были живы, за то, чтобы у князя Цао Юаня еще остались крупицы совести. За то, чтобы Сюй Кан еще увидел своих братишек и сестренок. За то, чтобы Фан Эр стал хорошим судьей. За то, чтобы Бай Лин все-таки выдержал экзамен на чиновника — если такие честные и справедливые, как он, будут у власти, то за судьбу северной провинции будет куда меньше беспокойства. Чаще других в памяти появлялся и Ао Мэнь, самый первый человек, с которым они подружились. Цзинь Сан сжимал в кулаке нефритового феникса и молился — не мантрами, не сутрами, обыкновенными просьбами. Впервые он просил кого-то о снисхождении, пускай даже не для себя, и впервые ему не было за это стыдно.
Горы постепенно расступались. Снег сменился затяжными дождями, дожди — густым и влажным туманом. Воздух стал другим: не сухим и колким, как на севере, а мягким, влажным, он наполнился запахом теплой земли и прелой листвы. Дорога пошла под уклон в другую сторону; кони чавкали копытами по мокрой глине, по сторонам замелькали бамбуковые рощи, рисовые террасы, залитые водой, крестьянские хижины с соломенными крышами. Юг. Его юг. Он не видел его пять лет — и теперь не мог смотреть без боли.
На восьмой день они пересекли границу провинции Наньхэ. Солдаты в форме южного гарнизона — Цзинь Сан не без удивления заметил, что форма на них осталась своя — едва взглянули на княжескую печать и пропустили без досмотра, провожая процессию злыми, усталыми взглядами. Видно, наместник не слишком заботился о вверенных ему людях.
Столица, город Наньлэн, встретила их низким свинцовым небом и сильными струями летнего дождя. Загнутые макушки зданий, крытые темной черепицей, блестели от влаги; узкие улочки, вымощенные камнем, были тихи и пустынны — только несколько торговцев у рыночной площади поспешно сворачивали свои лотки, завидев вооруженный отряд. Город словно замер в ожидании то ли гостей, то ли беды.
Цзинь Сан смотрел по сторонам и не узнавал улиц. Вот здесь раньше располагалась чайная мастера Гао, куда они всей семьей ходили слушать игру на цинь и пипе отличных музыкантов. Теперь на ее месте — склад с заколоченными окнами. Вот здесь была книжная лавка дедушки Чжана, у которого он купил свой первый трактат по истории династий. Теперь здесь лавка оружейная, и на вывеске вместо иероглифа «чтение» — иероглиф «сталь». Война и время переписали город заново, и от его детства почти ничего не осталось.
Только дворец наместника — бывший княжеский дом — располагался на прежнем месте, но теперь его тоже было не узнать. После пожара его перестроили силами строителей, прислуги и городской стражи, и теперь огромное здание возвышалось на холме в центре города, за высокой каменной стеной с причудливыми башнями по углам. Когда-то стены эти были белыми, с красными воротами; теперь они потемнели от дождей, от времени и довольно безответственного отношения, а ворота были выкрашены в темно-синий — цвет князя Цао Юаня. Над входом тихо покачивался стяг северной провинции: волки, бегущие по спирали. От символа рода Цзинь — летящего журавля над водой — не осталось и следа. Журавль улетел.
Стражники у ворот, узнав печать князя Цао, распахнули тяжелые двери, и отряд чинно въехал на внутренний двор. Здесь было неожиданно людно и шумно: чиновники в темных ханьфу сновали туда-сюда, все до единого кланялись прибывшим гостям, слуги несли подносы с едой и глиняные кувшины, в дальнем углу двора конюхи принимали лошадей. Цзинь Сан спешился вслед за остальными, отдал поводья слугам, и его колени едва не подогнулись — не от усталости, а от волнения. Он стоял на родной земле у ступеней своего дома, но теперь здесь все было до боли чужим, как будто ворота захлопнулись навсегда.
К горлу подобрался колючий ком, но юноша сглотнул и выпрямил спину. В конце концов, пять лет назад он не верил, что вернется сюда живым, а значит, нет предела силе и возможностям того, кто стремится к великой цели. Если нет выхода, то должен быть тайный вход.
Капитан Дао Лян, не теряя времени, направился вверх по ступеням, ни на миг не задерживаясь. Цзинь Сан последовал за ним, невольно размышляя — каково капитану возвращаться гостем в тот дом, куда он впервые вошел убийцей? Впрочем, капитан не был так же сентиментален, да и наверняка бы не вспомнил, как выглядел дом раньше, при клане Цзинь — тогда ему было не до рассматривания интерьера.
Дворцовые евнухи провели их в тронный зал, и у тяжелых дверей, украшенных серебром и золотом, Цзинь Сан за спиной у капитана Дао незаметно сделал глубокий вдох и по привычке сжал края рукавов, успокаиваясь. Невозможно было войти в тронный зал собственного дома без тревоги и горечи. Слишком живой здесь еще была память об отце и матери. Прошло пять лет, но Цзинь Сан помнил галереи, повороты и расположение комнат, и мысль о том, что если бы не князь Цао, если бы не жестокость капитана, который невозмутимо шагал впереди — отец сейчас был бы жив.
В уголках глаз сделалось горячо, и юноша поспешно вытер лицо прохладными ладонями, тихонько шмыгнул носом, загоняя слезы обратно. Нельзя показывать эмоции. Не сейчас. Это не их дело. Это его собственная боль и его личное горе, над которым не посмеют насмехаться проклятые захватчики.
После отстройки тронный зал тоже почти не изменился: те же высокие деревянные и каменные своды, высокие ровные колонны, каменные плиты на полу, отполированные десятками тысяч шагов. Только шелковые картины, изображавшие сцены из жизни предков, исчезли; вместо них на стенах висели знамена с гербом князя Цао. И на возвышении, где раньше стоял трон его отца, теперь стоял массивный стол из черного дерева, а за ним сидел человек.
Наместник Фэн Жохань был примерно одного возраста с князем: лет сорока с небольшим, с седыми висками и глубокими складками у поджатых губ. Он носил темно-зеленый ханьфу с вышивкой в виде золотых облаков, а на голове — высокую шапку чжаньцзяо-футу с длинными палочками по бокам. Его лицо казалось спокойным, даже в меру приветливым, но глаза оставались холодными, оценивающими и выдавали человека, привыкшего к власти и не доверяющего никому.
Дао Лян отвесил поклон — ровно настолько, насколько требовал этикет.
— Господин наместник, капитан Дао Лян с отрядом из полусотни человек прибыл по поручению князя Цао Юаня.
Фэн Жохань медленно кивнул ему и перевел взгляд с капитана на его спутника-тень. Его глаза на мгновение задержались на правой руке юноши. Во избежание ненужных движений и внимания к неподвижному запястью Цзинь Сан носил небольшой кожаный наруч длиной до середины предплечья.
