— Шуан Фан!

Молодой сотник был еще жив, но лицо его так побледнело, а одежда и доспехи были так сильно залиты кровью, что становилось ясно: шансов дожить до утра у него немного. Си Чжи опустился рядом, взяв его руку, прислушался к пульсу, задумчиво хмурясь. Шэн Тао тем временем осмотрела неуклюжую, торопливую повязку, которую наложили, видно, сразу же на поле боя: это оказался обыкновенный пояс от одежды, насквозь вымокший от дождя и крови.

— Рана очень тяжелая, — заметил доктор. — Мы сделаем, что сможем, но ничего нельзя обещать.

Молодые солдаты ничего не смыслили в медицине, однако приободрились, услышав, что их командир не совсем безнадежен. Заметив, как по лицам обоих скользнула тень облегчения, Шэн Тао осмелилась спросить то, что мучило ее саму:

— Вы были там, вы все видели. Скажите, генерал Чжоу… Чжоу Мин… Как он? Он жив?

— Ваш муж — пример силы и храбрости, Чжоу-фужэнь, — откликнулся один из воинов с должным почтением, и второй только закивал в знак согласия. — Когда мы уходили, он вызвал на бой самого генерала Син Чжухэна.

Солдаты снова подхватили плащи, перенесли раненого командира на постель из гладко обструганных досок и хлопковых простыней, затем поклонились и исчезли так же быстро, как и пришли; Шэн Тао принялась поспешно стягивать тяжелые доспехи, пока доктор готовил перевязки и шелковую нить — работа еще и помогала отвлечься от тревожных мыслей, которые метались там, на площади, рядом с мужем. Врач тем временем освободил рану от приставшей ткани, осторожно разрезав пропитанную кровью одежду, и обнаружил неестественный изгиб плеча из-за вывихнутой прямой кости.

— Надо вправить ключицу, прежде чем фиксировать руку, — заметил он. — Зажми рану чистой тряпицей и держи так крепко, как только сможешь. Я вправлю.

Шэн Тао кивнула и крепко зажала рану чистой тканью. Взяв пострадавшего за плечо и предплечье обеими руками, доктор с силой дернул его руку в сторону, и плечо с жутковатым хрустом встало на место, а Шуан Фан мучительно застонал, не приходя в себя. На его лбу выступили крупные капли испарины. Пока она держала ткань, кровь постепенно останавливалась и вскоре лишь медленно стекала каплями на чистые простыни. Доктор отошел куда-то, но вскоре вернулся, держа в железном зажиме большой жгут из спрессованных трав. Шэн Тао сделала надрезы на полынной свече, прошлась горящей лучиной вдоль них, поджигая свечу изнутри, и в воздухе едко и терпко запахло полынью.

— Держи его, — коротко приказал доктор и, разогнав немного густой дым от собственного лица, притронулся тупым концом свечи к краю раны. Свеча задымила сильнее, и он, ненадолго отняв ее, прижег рану еще раз. Шуан Фан стонал и метался, но Шэн Тао на удивление смогла его удерживать, чтобы он не слишком мешал врачу. Лицо раненого раскраснелось, как и кожа на плече и на груди, и, когда доктор наконец закончил и погасил свечу, сунув ее под фарфоровый колпак и лишив воздуха, Шуан Фан с облегчением вздохнул и ненадолго очнулся. Взгляд его казался туманным, неясным, но, узнав склонившуюся над ним жену своего друга, он изобразил слабую улыбку.

— Чжоу-фужэнь…

— Молчи, береги силы, — она ласково погладила его по голове и здоровому плечу. — Слава Предкам и спасибо солдатам, что они тебя принесли так быстро.

Шуан Фан обессиленно закрыл глаза. К его лицу вернулся почти живой цвет, от полынного жара и дыма на щеках даже появился румянец. Шэн Тао вздохнула с облегчением и поднялась. Ее руки все перепачкались пеплом и кровью, и доктор полил ее ладони из ковша ромашковой водой.

— Хорошо. Очень хорошо, — сказал он, и ученица молча кивнула с благодарностью, но в душе вспыхнула радость.

Подобное счастливое и теплое чувство впервые она узнала тогда, в тринадцать лет, когда ей удалось успокоить испуганную Ли Юй и ее ребенка. Она с детства тянулась к традиционной китайской медицине и любила, когда доктор Шэн Лин приходил навестить родителей; он рассказывал много интересного, а если кому-то из родных случалось заболеть, он лечил простуду, лихорадку, больные суставы и многое другое, а она, тогда еще совсем маленькая и любопытная, крутилась поблизости и расспрашивала, что он добавляет в отвары и что будет делать потом. Память у нее всегда была хорошая, а интерес к делу помогал ловко соображать. А когда в то утро малыш перестал плакать и тянул ручки, хватая ее длинную косу, да и госпожа Ли Юй очень благодарила, Шэн Тао поняла, что главная работа доктора чаще всего делается не руками, а сердцем.

И, может быть, к власти и управлению провинцией ее сердце склонности не имело, зато она могла стать хорошим врачом для своих близких и подданных. Разве не будет это честным выполнением долга, который ей по душе и по силам?..

Глава 40

Окинув взглядом всех собравшихся и притихших людей, девушка из отряда шагнула к краю площадки и заговорила, и ее звонкий и чистый голос полетел над этой тишиной:

— Я, Цао Мэй-шэньян, наследная принцесса провинции Бэйчань, говорю от имени князя Цао Юаня… моего отца. Я приказываю остановить бой. Отвести отряды северной армии обратно в город. На время переговоров объявить перемирие. Исполняйте немедленно!

По рядам всех собравшихся на площади прошелестело изумленное и радостное перешептывание. Несказанно удивленные, северяне сперва застыли, но по примеру нескольких молодых солдат принялись медленно и осторожно складывать оружие. С глухим звоном падали на каменные плиты мечи, ножи и топоры, лучники опускали луки и стрелы, отступали от стен и лестниц, смешиваясь с толпой. В знак доверия солдаты Империи и простые горожане тоже бросали мечи, топоры и палки, расступались, пропуская чужих солдат.

К ступеням подошли еще трое юношей из прибывшего отряда: один — высокий и худой, как весенняя ветка, другой — наоборот, невысокого роста, полноватый и с круглым румяным лицом, третий — смуглый, с резкими, живыми чертами лица. Все они, одетые в одинаковую форменную одежду Академии и с большими свитками в руках, поклонились сперва принцессе, потом генералу Чжоу, и самый высокий из них обратился к нему:

— Чжоу-гунцзы! Меня зовут Фан Эр, я сын судьи из северной столицы. Это — мои соученики и друзья, Бай Лин и Сюй Кан. Пять лет мы учились вместе с Ее Высочеством и с наследником провинции Наньхэ, и сейчас мы пришли требовать справедливости.

— О какой справедливости вы говорите? — тихо и хрипло проговорил Чжоу Мин. Откашлялся, чтобы голос звучал увереннее и тверже, с трудом проглотил проклятый комок в горле. Принцесса повернулась к нему. Ростом она казалась даже меньше, чем Шэн Тао, ее макушка едва доставала генералу до груди, однако смелая девушка не смущалась ничего: ни того, что на них смотрят три провинции, ни того, что ей приходится запрокидывать голову, чтобы говорить с генералом глаза в глаза.

— Нам нужно пройти во дворец и поговорить со старшим военным советником Ван Ци. Дело в том, что у нас есть основания, чтобы арестовать его с обвинением в измене трону.

Чжоу Мин опешил. Обвинить в измене трону его старшего советника? Ван Ци всегда был тихим, неприметным человеком. Однако у самого генерала тоже были подозрения, и особенно теперь, когда он понял, что лучший друг, Шуан Фан, не предавал его, а плащ и якобы найденный на его месте яд принес не кто иной как Ван Ци — подозрения постепенно оправдывались.

В другой день Чжоу Мин был бы рад раз и навсегда покончить с интригами вокруг себя. Но сегодня его не радовало ничего. Мрачнее грозовой тучи над перевалом, он кивнул девушке:

— Идемте во дворец. Я проведу вас.

Неожиданно из толпы послышался крик.

— Стойте!

Принцесса и ее спутники обернулись, те, кто стоял дальше, наоборот, с любопытством вытянули шею, и все увидели, как по некогда белоснежным ступеням взбежал высокий юноша в ханьфу цвета морской волны, окровавленном, перепачканном землей и глиной.

Он остановился напротив принцессы и никак не мог отдышаться, только смотрел на нее, смотрел, смотрел и не верил своим глазам — до того изумленным показалось его лицо. Он протянул было руку, чтобы взять друга за плечо, но рука опустилась сама собой, да и того самого друга больше не было. Сердце глухо билось о ребра изнутри, и минуту-другую он был не в силах ничего сказать, а друзья терпеливо ждали.