Вскоре все привыкли к тому, что у лекаря Шэн Лина появилась дальняя родственница, которую он называл своей ученицей в качестве исключения. Она помогала ему разбирать заказы из других провинций, сортировала корни и травы, расталкивала лечебные препараты в порошки и рассыпала их по склянкам, готовила несложные отвары и убиралась в доме после приема тяжелых больных, окуривая комнаты благовониями и полынью. Иных просителей она могла принимать и самостоятельно: кому вытащить занозу и обработать рану, кому проверить и обеззаразить укус неизвестного насекомого. Простые травмы, простуда и кашель, колики и режущиеся зубки у детей — она со многим неплохо справлялась, и вскоре женщины несли ребятишек и шли со своими проблемами именно к ней, не стесняясь говорить о женском с девчонкой, да и малыши ее любили, меньше пугались, чем высокого и строгого доктора с сильными руками. А у девочки для плачущего ребенка всегда находились добрые улыбки и песни, леденец с мятным сиропом, безделушка из дерева или кости, гладкий речной камушек необычного цвета.

Однажды утром лекаря и его ученицу разбудили крики, конский топот и громкий стук в дверь: колотили так, будто намеревались снести ее с петель. Наскоро запахнув халат, Шэн Лин вышел на порог и увидел небольшой конный отряд: воины в черных одеждах с красными перьями и поясами спешились, держа на самодельных плетеных носилках израненного товарища. Он почти не дышал, бледное восковое лицо покрылось крупными каплями испарины, а кровь заливала всю правую сторону тела.

Шэн Лин только молча кивнул и жестом приказал заносить раненого в дом. За носилками каплями тянулись кровавые дорожки. Ученица уже оделась, заколола шпилькой волосы и подготовила горячую воду, холодную и ложе на ровных деревянных брусках.

Раненый был совсем молод. Его лицо тоже заливала кровь, но, стирая запекшиеся темные пятна и обрабатывая раны и порезы, Шэн Тао мельком увидела, что он благородно красив: высокие острые скулы, прямой нос, пересеченный кровавой царапиной, длинные ресницы и заостренный подбородок. На груди у него, из-под доспехов, виднелась подвеска с круглым знаком императорского дома. Когда девочка потянулась, чтобы снять, он вдруг тихо застонал и, с трудом приподняв руку, прикоснулся к ее пальцам своими:

— Не трогай… — еле слышно прошептал он. Шэн Тао на мгновение замерла: до того теплыми и нежными оказались его руки, руки воина — и красивого молодого человека. Однако отвлекаться было некогда: наставник уже послал ее за льняными тряпицами для перевязок и шелковой нитью, чтобы зашить большую рану на боку, и, бросив взгляд в сторону раненого, девочка поспешно убежала. Перед глазами все еще стояли его заостренные скулы, ресницы, тени на осунувшемся лице.

— Как он? — у двери ее поймал самый младший из отряда, круглолицый лопоухий парнишка. — Будет жить?

— Доктор Шэн и не таких на ноги ставил, — заверила ученица и ободряюще улыбнулась. — А что случилось?

— Мы были в дозоре на горной границе, — хмуро ответил парнишка. — С севера пришли люди. Много солдат в синих одеждах, с золотыми перьями. Они напали без всякого предупреждения, ударили с перевала, когда мы совсем не ждали боя. Он — наш предводитель. Не смотрите, что он так молод… Он сын генерала, знаменитого генерала Чжоу Цаня…

— Я его не знаю, — простодушно ответила девочка, не забыв соврать, чтобы не выдать себя. На лице юноши отразилось изумление, но он промолчал, понимая, что деревенская травница может и не знать великого полководца.

— Император во главе с ним посылает нас охранять границы на северо-востоке. В этот раз мы сумели отбиться.

— Но вас так мало!

— Здесь далеко не все, — улыбнулся юноша. — Мы взяли самых быстрых коней и поспешили вниз, чтобы нашему командиру помог настоящий лекарь.

— Неужели у вас в армии никто не умеет лечить? — пришел черед девочки удивляться. Молодой воин удрученно покачал головой, и она еще больше прониклась жалостью к раненому командиру.

Несколько долгих часов она помогала наставнику, бегая с поручениями, придерживая края шелковой нити, подавая раскаленные иглы, раз за разом обносила комнаты тлеющими скрутками полыни, заливала в тазы чистую воду, кипятила, мыла, оттирала кровь — а пальцы все еще помнили легкое, невесомое и очень теплое прикосновение чужой руки.

Учитель закончил, когда дело клонилось уже к вечеру, закат разлился над рекой, окрасив воду и небо в золотистый цвет. Раненый забылся глубоким сном за ширмой, а его спутники все это время дожидались во дворе. Доктор Шэн вымыл руки, вытер чистой тряпицей, но задержался у выхода, пошатнулся и, облокотившись на стену, схватился за грудь.

— Наставник! — Шэн Тао подбежала, подставила плечо. — Что с вами?

Он молчал и только дышал тяжело и часто, будто после быстрого бега. Его смуглое лицо побледнело, на висках выступили капли испарины. Девочка осторожно помогла ему выпрямиться, поднесла пиалу воды.

— Спасибо, Сяо Тао, — прошептал он тихо и хрипло и с трудом улыбнулся, но ей было не до улыбки. Она смотрела на него со страхом и тревогой, и рука наставника впервые была холодна, как нефрит. Она никогда раньше не замечала его слабости, но он и сам всегда бодрился и делал вид, что никогда не устает, однако все чаще пил имбирь с мятой, мелиссой и веточками эвкалипта, заваривал зеленый чай крепче обыкновенного, пораньше ложился спать, если не было под вечер больных — все это говорило о том, что его сердце устало за долгое время тяжелой работы.

— Я в порядке, Сяо Тао, не переживай ты так, — доктор легонько потрепал ее по макушке. — Просто и в самом деле устал. Давно не приходилось возиться с одним так долго.

— Он сын командира из императорской армии, — невпопад сказала Шэн Тао, устроившись у ног учителя, когда он наконец опустился в кресло. — На границах неспокойно…

Доктор Шэн ничего не ответил. Но точно знал: опасность никуда не ушла, а лишь затаилась, чтобы выждать момент и ударить в спину последней наследнице клана Цзинь.

Глава 3

Море бушевало и пенилось, рыча и набрасываясь на песчаную отмель крупными волнами. Монотонный шум то нарастал, то вновь затихал, но ненадолго — только чтобы набраться сил и с жутким стоном вышвырнуть на берег деревянные обломки, большие осколки раковин и темные косматые водоросли. Казалось, будто весь мир качается в огромной колыбели, и кто-то там, в глубине земли и моря, раскачивает эту колыбель.

Это был всего лишь сон. С трудом попытавшись пошевелиться, Цзинь Сан тут же об этом пожалел: перед глазами сразу поплыли темные круги, виски сдавило и в голове сделалось так горячо, будто он окунул ее в кипяток. Когда темнота и звон в ушах отступили, он смог осмотреться и обнаружил, что привязан поперек лошади, причем очень неудобно, вниз головой. Перед взглядом мелькали стремена и копыта, и боком он прижимался к чьей-то спине в холодном металлическом доспехе.

Почуяв его возню, всадник остановился, спрыгнул из седла сам и в два движения сдернул и его. От ран и долгого неудобного положения юноша не смог удержаться на ногах и, пошатнувшись, рухнул в серую дорожную пыль, и его синий ханьфу, некогда красивый с богатой вышивкой, совсем потемнел от крови и грязи. Воины, собравшиеся вокруг, весело расхохотались. Как ни странно, речь их была не чужеземной, лишь с небольшим, отрывистым акцентом северных провинций.

— Полюбуйтесь, наследник великого клана Цзинь! Валяется на дороге, как побитая собака, — предводитель, с длинным шрамом на лбу и кожаным шнурком, перехватывающим волосы, как у разбойника, с размаху пнул его сапогом, и Цзинь Сан захлебнулся кашлем, отплевываясь от земли и пыли. — Вставай, слабак! Или сынок еще слабее, чем папаша?

Услышав про отца, Цзинь Сан стиснул зубы, рванулся вперед, но от слабости кружилась голова, и больше двух шагов сделать ему не удалось: командир от души пнул его коленом, и он снова упал на дорогу, но на этот раз даже не пытался подняться. Все болело и ныло, открылась рана на бедре, и, как он ни пытался сдерживаться, против воли вырвался сдавленный стон. Разбойники загоготали, предвкушая интересную игру с добычей, но неожиданно молодой воин с хмурыми глазами, тот, который до сих пор вез пленника на своей лошади, выступил вперед.