Совершенномудрые говорят: волк и журавль — не враги. Волк полагается на свою силу, журавль гордится своей чистотой. Силой можно захватить землю, но нельзя захватить сердце. Чистотой можно сохранить себя, но нельзя защитить весь род. Когда они нападают друг на друга, лис пользуется их слабостями; когда они заключают мир, зло и коварство бегут прочь. Горный орел все видит со своих снежных вершин, и горе тому, кто встанет на пути его стальных когтей и мощных крыльев.

Совершенномудрые говорят: Путь Неба подобен натянутому луку: то, что слишком высоко, оно пригибает; то, что слишком низко, поднимает. У тех, у кого избыток, оно отнимает; тем, у кого недостаток, оно прибавляет. Лишь когда волк отбросит гордыню, а орел и журавль сумеют простить обиду, они поймут: сила нужна, чтобы защищать милосердие, а не угнетать слабых; мудрость нужна, чтобы служить справедливости, а не преследовать личную выгоду. Северные холмы, Восточные горы и Южные болота рождены единым дыханием жизни земли. Клекот орла, волчий вой и журавлиная песня, сливаясь, создают гармонию Неба и Земли.

…Дочитав, учитель замолчал, и в павильоне ненадолго повисла тишина, в которой было слышно, как гуляет в долине ветер. Юноши задумчиво переглянулись, Цао Мэй подняла глаза:

— Журавленок встал на крыло, но у волка тоже есть свои волчата, — проговорила она тихо, но твердо. — Часто так бывает, что мы расплачиваемся за ошибки наших родителей. Но еще у нас есть шанс все исправить. Для этого и существует время, которое никогда не стоит на месте. Мир меняется. И нам надо меняться тоже.

Друзья слушали ее внимательно. И становилось понятно: ничего не изменится, только если не сделать это самим. Война не закончится, если не заключить мир, но чтобы заключить мир, нужен первый шаг от того, кто эту войну развязал — иначе это будет милость и снисхождение, а не равноправный союз.

Получится ли союз из журавля, орла и волка? Журавль ходит у воды, орел летает высоко в горах, и волк рыщет по горам внизу. В этом их противоречие, в этом же и общая сила, одна на троих: там, где не хватает силы одного, всегда найдется сила другого.

— Спасибо, учитель, — принцесса поклонилась, и ее соученики поклонились вместе с ней.

— Ступайте, — старый наставник кивнул и мягко улыбнулся. — Пусть пять лет, проведенные здесь, помогут вам воспользоваться правильно пятью минутами.

После этого они ушли собираться в дорогу. Сюй Кан написал матери длинное письмо — о том, что у него все хорошо, что он получил самую маленькую должность и теперь его отправляют с важным поручением в южную провинцию. Письмо получилось путаным, полным неуклюжих шуток и заверений в любви: он не хотел врать, но и пугать не хотел. А в конце, поразмыслив, приписал обещание, что вернется к Празднику середины осени — потому что он никогда не нарушал обещаний.

Фан Эр простился с родными дома. Его отец, судья, сильно сдал и заметно постарел: и без того возраст у него был уже солидный, так еще, узнав об обвинении и приговоре сына, за одну ночь он потерял еще десяток лет жизни. Фан Эру было жаль оставлять семью, но он размышлял, что эта поездка нужна для того, чтобы потом они жили хорошо. Отец и мама молча выслушали сына, а потом мама обняла его, встав на носочки и едва дотягиваясь, чтобы поцеловать в щеку, а отец вручил символ их рода — печать из черной яшмы. Зеленовато-белые трещинки камня бежали по резной поверхности, как живые прожилки.

— Это не поможет тебе в бою, но, я надеюсь, напомнит о том, что делал твой дед, что делал твой отец и что предстоит делать тебе, — строго произнес судья. — Закон, сын, это не то, что написано в книгах. Главный закон должен быть у тебя вот здесь, — он прикоснулся широкой и смуглой ладонью к груди юноши, а потом, помолчав, обнял его крепко, прижав голову к своему плечу. — Возвращайся, сынок. Мы с мамой всегда будем тебя ждать.

Сдержанно кивнув, Фан Эр поспешно вышел из дома, не прощаясь долго — боялся, что если задержится с родителями еще ненадолго, то обратно уже не уйдет, а ведь его ждут друзья и на него надеется целая провинция. К поступкам князя у него осталось двоякое чувство, а вот принцессе, которая стала для них всех настоящим другом, они могли доверять.

Думать о том, что ты нужен, было приятно.

Глава 34

На рассвете третьего дня большой отряд без знамен и почти без опознавательных знаков клана Цао выдвинулся из столицы Бэйчань. Собрав волосы в тугой узелок и переодевшись в дорожный ханьфу, принцесса снова сделалась похожа на тоненького, стройного юношу с красивым и горделивым лицом, и друзьям видеть ее такой было привычнее. Самый важный свиток передали в ее дорожную сумку, и она, строгая, серьезная, ехала в окружении вооруженных солдат — не подступиться.

Отряд торопился, и болтать было некогда. Выехав за пределы провинции, всадники пришпорили коней; стремительно приближались предгорья, напоминающие спящих ежей — полукруглые, неподвижные, поросшие хвойными деревьями, как иглами на спине. К полудню открытую местность раскалило, как вок-сковороду, воздух застыл над землей знойным дрожащим маревом. Дышать было трудно. Говорить даже не хотелось.

Когда солнце переползло середину неба и устало свалилось за перевал, наконец было решено разбить лагерь. Измотанные жарой и сухим воздухом, люди ринулись к ручью, что так славно журчал между больших камней, и выставленные дозорные издали давились завистливой слюной. О караульных почему-то все забыли, и Цао Мэй, набрав в три тыквы-горлянки чистейшей ключевой воды, отнесла каждому. Солдаты радостно благодарили принцессу.

— Не убегайте больше, Мэй-шэньян, — пряча в седых усах улыбку, делано-ворчливо сказал один из капитанов. — Пропадем мы без вас. И отец ваш тоже. Князь Цао-синшэн уже немолод. Пожалейте его.

Цао Мэй ничего не ответила ему, только опустила глаза. Она вдруг поняла: отец не был таким, и то, что он не выдержал и сломался — это не только его дурной характер. Ведь раньше он был совсем другим: смеялся, целовал матушку, баловал ее саму, правил совсем по-другому — строил, открывал, менял. При нем тракт Сяолу дотянулся до самых дальних северных городов. При нем открылись академии. Но еще при нем поднялись налоги и ужесточились законы. При нем началась эта долгая, выматывающая война между людьми одной земли и одного неба.

Принцесса все понимала, но не хотела его жалеть. Это был его осознанный выбор и путь. И все-таки, осознавая, что именно она со своим побегом стала последней каплей, глубоко внутри она испытывала стыд. За пять лет жизни среди простых людей и учебы она узнала очень много, но ее опрометчивый поступок стоил жизни многим людям, которые были казнены за недосмотр. А еще он стоил отцу последнего душевного спокойствия, а значит, и спокойствия всей провинции. Принцесса ни о чем не жалела, но если бы представилась возможность снова сбежать, она бы этого уже не сделала.

Шатры, словно присевшие отдохнуть птицы, распластали на траве белые крылья. Кое-где, под прикрытием больших камней или скал, вспыхнули золотистые глаза костров: несмотря на жаркий день, ночи в горах стояли холодные, и солдаты грелись, старательно соблюдая правило жечь костры без дыма, чтобы не привлекать внимание.

На черном бархатном небе, висящем низко между горных вершин, зажглись любопытные звезды. Лагерь сонно бормотал, шушукался, посапывал, похрапывал, позвякивал посудой. Цао Мэй сидела, обхватив колени и натянув на них дорожный плащ — надо было лечь и выспаться, но сон не шел, и она, положив подбородок на руки, рассеянно смотрела, как пляшут огненные человечки.

В легенде о волке и журавле не было волчонка. Это ее огорчало. Быть может, она неправильно истолковала суть эссе учителя? Что, если ее вообще не должно здесь быть? Может быть, она только все портит, и особенно мешают делу ее глупые девичьи чувства, которые не позволяют трезво взглянуть на врага?

Но с другой стороны — разве они враги? Разве они не учились вместе все эти пять лет, не спорили о литературе и искусстве, не рисовали вместе гохуа и не дрожали на экзаменах? Однако уже одно то, что она — дочь князя, дочь того, которого он считает убийцей, ставит между ними непреодолимую стену.