Цао Мэй тяжело вздохнула и поворошила длинной палкой тлеющие угли. Костер фыркнул искрами вверх, и от льняной одежды сразу же запахло дымом и пеплом.

— Принцесса, почему вы не идете спать? — за спиной захрустели мелкие камушки под сапогами, и в ореол рыжеватого света вышел Сюй Кан. — Завтра опять подниматься рано, опять ехать через горы… Устанете раньше времени.

— Зачем ты говоришь мне «вы»? — Цао Мэй с грустью подняла глаза. — Неужели между нами что-то изменилось?

Сюй Кан смешался, его взгляд забегал. Сцепив руки замком, он вертел большими пальцами вокруг друг дружки — он так делал всегда, когда смущался или попадал в неудобное положение.

— Вы же… наследная принцесса, — тихо проговорил он, запинаясь и не глядя ей в глаза. — Когда мы будем в возрасте наших родителей, вы будете нами править. Нам нужно относиться к вам с должным почтением…

— А если я не хочу править? — тихо проговорила Цао Мэй, тоже опустив ресницы. Ее глаза заблестели в отблесках огня, покраснели то ли от жара, то ли от чего-то иного. — Если я не хочу становиться такой же, как отец? Я люблю его и уважаю, но мне есть за что с ним поспорить, и я не хочу становиться похожей на него. Я не хочу власти. Я только хочу помочь.

— Чего же вы хотите? — неслышно подошли Бай Лин и Фан Эр, услышав голоса друзей из-за неплотно прикрытого шатрового полога. Все трое расположились напротив, и девушка почувствовала себя под прицелом не трех пар глаз, а трех тысяч стрел.

— Я… — она смешалась, робкий румянец тронул ее бледное лицо, и она улыбнулась. — Я хочу замуж. Семью хочу, деток. Хочу писать эссе и читать древние трактаты. Трон не для меня… но я понимаю, что обязана. Мы не выбираем родителей и не выбираем, каким образом отдавать долг Небу. Моим долгом будет престол… Поэтому мне так страшно потерять друзей… потерять вас только из-за моего происхождения. Вы не смущались и не боялись казаться смешными, быть честными и ошибаться, когда с вами был Ао Мэнь… Чем Цао Мэй хуже? Почему она не заслужила такого же доверия?

Все трое переглянулись. Сюй Кан, пристыженный, погрустнел.

— Мы не хотели обидеть вас… тебя, — ответил за всех Фан Эр. — Ао Мэнь всегда был и останется нашим лучшим другом, но к тому, что ты — девушка, еще и наследная принцесса, нам надо привыкнуть.

Цао Мэй с грустью улыбнулась и запрокинула голову, глядя на звезды. Они мерцали на синей мгле, подмигивали, но не могли ничего ей подсказать. Одно она знала точно: за перевалом, на родной земле, которая вдруг оказалась чужой, точно так же смотрит на звезды другой человек.

Почти всю ночь сон не шел к ней: она просидела у костра, пока огонь не догорел и не доел последние угли, потом легла в шатре, но от волнения и тревожных мыслей не могла уснуть — а когда пришла пора выдвигаться дальше, вид у нее был весьма бледный и болезненный. Пришлось даже умыться холодной водой, а не теплой, по обыкновению, чтобы лицо казалось посвежее, но друзья все равно заподозрили неладное и, пошушукавшись между собой, принялись выяснять у принцессы о ее самочувствии.

На следующем привале возле полога своего шатра она обнаружила охапку горных цветов и красиво завернутые в бумагу рисовые шарики с кунжутом. И когда только успели?.. Покачав головой, Цао Мэй усмехнулась. Мальчишки не привыкли еще разговаривать с ней, как с другим человеком, но дружба между ними, к ее большой радости, оставалась прежней.

На восьмой день вдалеке показались изумрудные склоны жаркого юга, и вдалеке, сливаясь с горизонтом, будто небо стекало на землю, заблестело море.

Провинция Наньхэ с предгорий выглядела игрушечной: яркая изумрудная зелень террас и лесистых склонов, красные, желтые загнутые крыши домов и павильонов, желтые песчаные дороги. Цао Мэй никогда не была на юге, дальше гор, где еще в детстве каталась верхом, и теперь яркие, пестрые пейзажи вызывали у нее детский восторг — но она сдерживалась и только с улыбкой разглядывала необыкновенные картины, зная, что на нее смотрит немало подданных. В волнении теребя кончик косы, принцесса раз за разом обдумывала, что скажет настоящему наследнику южного престола, и все слова казались неправильными, недостаточно понятными человеку, далекому от интриг императорского двора.

Впрочем, сказать ей хотелось намного, намного больше — но она знала, что не посмеет.

Окно было приоткрыто, и из сада доносились ночные шорохи, плеск воды в вечном фонтане и соловьиная трель. Цзинь Сан лежал на полу, закинув руки за голову, и разглядывал трещинки на потолке. Сегодня ему минуло двадцать три года.

В детстве родители всегда собирали большой пир на день его рождения, как и на день рождения сестры. Ни ему, ни Сяо Тао не нравились пышные праздники, и со временем эта традиция сошла на нет: и родители, и дети вслед за ними шумным пирам, играм и танцам предпочитали красивую, неторопливую чайную церемонию. Правда, когда Цзинь Сану было четырнадцать, а Цзинь Тао — одиннадцать, их матушки не стало. С тех пор в день рождения веселая и дружная чайная церемония превратилась в тихий и скромный вечер памяти. А потом Цзинь Сан и вовсе никак не встречал свой день рождения, ведь если родители уходят на небеса, то этот день, когда следует их благодарить и чествовать, перестает быть радостным. Друзья в академии как-то раз узнали о его дне рождения и подарили самодельную картину гохуа на дорогой шелковой бумаге — всадника, летящего между морем и горами. Он точно знал, что шелковую бумагу попросил у родителей Фан Эр — его семья была самой зажиточной. Рисовал, скорее всего, Ао Мэнь — он умел рисовать. Подписывал Бай Лин, обладатель красивого почерка. А Сюй Кан придумал сам подарок, но не умел рисовать и не владел каллиграфией. Цзинь Сан хранил свиток в своей комнате на стене, и это был один из самых ценных подарков за всю его жизнь.

Увидит ли он их когда-нибудь еще?.. Цзинь Сан тяжело вздохнул и провел по лицу сухими холодными ладонями. Нет, нельзя в такой день думать о плохом. В день, когда ты пришел в этот мир, духи-хранители, которые следят за тобой, бывают особенно близко. Впрочем, иногда ему казалось, что духи отвернулись от него. Иначе откуда на его долю выпало столько испытаний?

Небо словно услышало его мысленные жалобы на судьбу и добавило еще неприятностей. В приоткрытое окно что-то влетело и ударило по плечу — не больно, но ощутимо. Цзинь Сан в недоумении потер ушибленное плечо и поднялся, осматриваясь: на полу, совсем рядом, лежал маленький плод каштана. Задумчиво осмотрев странного гостя, наследный принц нехотя встал и выглянул, приоткрыв створку пошире.

— Кто здесь? — позвал он негромко в темноту.

Темнота шевельнулась. Неподалеку от окна возник силуэт, и Цзинь Сан инстинктивно отшатнулся, но силуэт остановился в двух шагах от него и, ненадолго заглянув в луч света от масляных светильников из комнаты, оказался вполне знакомым.

Цзинь Сан изумленно вскинул брови и улыбнулся, хотел было радостно воскликнуть, но вовремя спохватился: кто вот так прячется под чужими окнами, тот наверняка пришел без разрешения. Отодвинувшись от окна, юноша раскрыл его пошире, приглашая нежданного гостя войти в покои.

Подтянувшись на руках и перекинув ноги через деревянное обрамление, Гун Цзе ввалился в комнаты, и Цзинь Сан захлопнул окно так поспешно, будто за ним гнался десяток солдат — впрочем, вид у Гун Цзе напоминал то же самое. Они переглянулись, сели на пол и одновременно прыснули, давясь смехом: если бы из покоев наследника, который последние дни ходил точно в воду опущенный, донесся такой хохот, который друзья сдержали изо всех сил, это было бы, как минимум, подозрительно.

Гун Цзе, весь в липкой траве и с растрепанными волосами, наконец перевел дыхание и уселся, скрестив ноги. Его скуластое лицо с короткими широкими бровями домиком, тронутое коричневато-пыльным горным загаром, сияло от радости.

— Больно вообще-то! — усмехнулся Цзинь Сан, кивнув в сторону ядра каштана на полу. — Если бы я лежал немного поближе к окну, ты попал бы мне в лицо.