К тому времени у меня уже появился ученик. Его звали… неважно. Он был сыном моего друга, который умер в ту пору лихорадки, и я взял мальчика к себе, — доктор ненадолго замолчал, глотнул теплой воды, и Шэн Тао, молчавшая все это время, вдруг проговорила:

— Все это… Он был похож на меня, да?

Чжоу Мин крепче прижал ее к себе и укрыл полами плаща, словно стараясь укрыть и защитить от той боли, которая снова напомнила о себе. Девушка сидела с прямой спиной и широко распахнутыми глазами, но, когда молчание доктора подтвердило ее догадку, она устало уронила осанку. Генерал обхватил ее узкие хрупкие ладони своими.

— Мой ученик был тихим мальчиком, с очень способными руками и светлым умом. В те годы ему было семнадцать — столько же, сколько твоему брату, когда я увидел его в первый раз. Я учил его всему, что знал сам, и надеялся, что он станет хорошим врачом. Может быть, лучше меня.

Однажды, во время обхода раненых солдат, он неосторожно пошутил. Я даже не представляю, как ему пришло в голову сказать это при солдатах, но он говорил с друзьями, а не просто так, и они раньше обсуждали подобное, но вот так, в открытую, зная, что в лечебнице предостаточно лишних ушей… — доктор покачал головой и потер лоб, словно воспоминания до сих пор причиняли боль. — Что путь князя не соответствует Пути благородного мужа. Он сказал не со зла. Но на него все равно донесли. А на следующий день стража за ним пришла.

Я пытался заступиться, поручиться, даже заплатить. Ходил к князю, использовал все свое влияние, я к тому времени был уже старшим лекарем при дворе, и князь привык ценить мои слова, но тогда никакое доверие не помогло. Князь выслушал меня и сказал: «Ты хороший врач, Си Чжи, но чиновник из тебя никудышный. Ты не понимаешь, чего стоит власть. Если я сегодня прощу твоего ученика, завтра про меня распустят грязные слухи десять таких же мальчишек, а послезавтра — поднимут бунт». Я ответил, что мальчик не представляет угрозы. Ему всего семнадцать, он замкнут, дружит с двумя солдатами и целыми днями читает трактаты или смешивает лекарства. На политику ему плевать. Князь покачал головой и ответил: «Любое слово против меня — угроза, даже если скажет мой собственный сын».

Тогда я понял, что больше нет никакой справедливости. Сын князя к тому времени уже стал чиновником, служил при дворе и при вашем, генерал, отце — военным советником.

— Ван Ци, — с изумлением догадался Чжоу Мин. — Ван Ци — сын бывшего северного князя?..

— Моего ученика держали в темнице две недели, а потом, когда мне больше нечего было сказать, его казнили, как государственного изменника. Как казнили тогда всех, кто имел неосторожность сделать что-то не так. Это была ужасная смерть. Смерть от тысячи порезов, — тихо проговорил доктор Си, и неожиданно крепко сжатых рук коснулось мягкое тепло: это Чжоу Лань, растроганная до слез, потянулась со своей постели и взяла его за руку. Доктор улыбнулся ей одними глазами с благодарностью и грустью.

— Не могу даже представить, как вам должно быть больно это вспоминать, — тихо проговорила Ланьлань, старательно скрывая дрожь в голосе. — Но прошу вас, продолжайте. Мы все хотим точно знать, что вы невиновны.

— Я вернулся к себе и до утра просидел в пустой комнате. Я всегда наливал две пиалы чая, и в тот раз налил две, и вторая остыла. Я вообще не умею плакать, но в ту ночь плакал в первый и, наверное, последний раз. Что-то внутри тогда умерло, погибло вместе с моим мальчиком. Может быть, надежда, что князь еще способен одуматься. Или способность спокойно спать, пока вот так умирают невиновные. А может, мысль, что я еще могу оставаться в стороне. Поэтому я так хотел помочь твоему брату, Шэн Тао. Люди князя обошлись с ним жестоко, и я невольно вспоминал ученика, глядя на него. Ему тоже было тогда семнадцать.

У Шэн Тао глаза оставались сухими. Она слушала внимательно, вытянувшись в струнку то ли от волнения, то ли от вечернего холода, скользящего по полу, и Чжоу Мин закутал ее в плащи так, что наружу торчал только аккуратно вздернутый носик.

— С того дня я думал, как уйти. Но уйти с севера непросто, особенно если ты слишком много знаешь. Князь Ван умер через шесть весен, и вряд ли кто-то жалел о его смерти. Тогда в провинцию вызвали его сына, но, не успел он туда доехать, как император сослал туда своего дядю, нынешнего князя Хуан Юаня, известного как Цао Юань. Как вы уже знаете, Цао Юань отрекся от семейного имени, взяв себе иероглиф «подниматься, ранний». Власть сменилась, но стало только хуже. Из-за ссоры с императором князь отделился от своей семьи совсем. Что произошло между ними, мне неизвестно, но почти тогда же началась большая война, и под властью князя Цао жить стало невыносимо, когда пять лет назад у него самого случилась беда в семье. Он считает, что его девочка, его дочь пропала без вести.

— У князя была дочь? — удивленно воскликнула Шэн Тао.

— Да. Принцесса Мэй-шэньян. Я много времени проводил с ней. Научил ее играть в вэйци и читать трактат об Искусстве войны… Пять лет назад князь отправил ее в безопасную и тихую западную провинцию, но по дороге она исчезла, и никто не знает, где она… кроме меня. Я ей поклялся, что никому не скажу, но сейчас это важно. Дочь князя Цао любили в провинции, и она была против отца, против его войны и его жестоких методов. Если мы сможем дать северный трон принцессе, то она без крови остановит мятеж северян. И ей нужна наша помощь. Ваша помощь, Чжоу-гунцзы. Поэтому я здесь, и мне нет никакого резона вам мешать.

Глава 22

В саду камней было сумрачно и прохладно даже в жаркий час Козы: низкие ветви кедров с налитыми тяжестью шишками и темными иголками закрывали полуденное солнце, и камни оставались прохладными, а в живом фонтане посреди сада в виде двух больших и почти плоских чаш тихо журчала вода. У фонтана расположился молодой чиновник в ханьфу цвета морской волны и бросал в пруд клейкие комочки риса, разбирая рисовые шарики. Жирные золотистые карпы, огромные ненасытные чудовища, выпрыгивали из воды, разевая беззубую пасть, и дрались за щедрое угощение, отчего вода в тихом пруду будто вскипела.

Когда рис закончился, молодой чиновник подобрал свитки и кисти и, невесело вздохнув, направился обратно во дворец — его недолгий отдых тоже закончился. Цзинь Сан прослужил писарем при дворе князя уже почти месяц. За это время он выучил то, чего предпочитал бы не знать: как опускать глаза в нужный момент, как кланяться ровно настолько, чтобы выказать почтение и не уронить достоинства, как держать лицо непроницаемым, когда князь отдает приказы, от которых кровь стынет в жилах. Он писал указы об огромных налогах на крестьянские семьи, о призыве в армию по одному, по два мужчины с каждой семьи, о конфискации имущества у семей, заподозренных в уклонении от службы. Его рука выводила иероглифы и ни разу не дрогнула, но каждую ночь, возвращаясь в свою крохотную комнату в южном крыле, он опускался на циновку, доставал из потайного ящика таблички родителей и долго сидел неподвижно, закрыв глаза. Он не знал, что сказать отцу и матери, чтобы на Небесах им было спокойно: жаловаться не хотелось, обманывать, что все хорошо, было ни к чему, а от правды у него самого разрывалось сердце.

Он понимал, зачем он здесь, знал, что всего лишь играет роль послушного подчиненного, но от этого знания не становилось легче: он чувствовал себя так, будто каждый день раз за разом изменял своей родине и предавал память родителей. Каждую ночь он молил их о прощении, каждое утро снова надевал белую маску. Потому что помнил о друзьях, которые в него верят, о сестре, которая, должно быть, страдала не меньше, став очередным камушком на поле игре в вэйци, о бесстрашном докторе Си Чжи, который рискнул всем и переметнулся на чужую сторону ради их общего дела.

Три недели тянулись, как три луны — вяло, однообразно и долго. Князь Цао Юань появлялся в тронном зале с восходом солнца и до полудня принимал чиновников, просителей и евнухов, его голос, сухой и резкий, как пустынная колючка, разносился под высокими сводами залы, и придворные вздрагивали, когда он кричал. Цзинь Сан сидел за низким столиком в углу с кистью и бумагой, записывал все, что говорилось на сборах и советах, а к часу Лошади у него основательно начинали ныть колени и пальцы от беспрерывного письма. Иногда и в час Козы ему не давали отдохнуть: князь хотел издать указ или внести правки в уже существующий, оставлял писаря, когда все расходились, и долго, занудно диктовал. Ему было плевать, кто за ним записывает. Но Цзинь Сан знал, что его держат здесь не столько как хорошего работника, столько потому, что так удобнее князю. Поэтому, пока он был полезен, он мог держаться меж двух берегов.