Повисло тяжелое молчание, только ветер шелестел в тенистых кронах. Сюй Кан отставил пиалу и уставился на свиток так, будто тот мог ужалить его. Фан Эр, сидевший с краю, медленно перевел взгляд с князя на Цао Мэй и обратно. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но пальцы ухватили край темно-синего ханьфу и напряженно сжались.
— Зачем это императрице? — спросил он негромко. — Неужели она не понимает, что своими действиями только обратит все провинции против себя?
— Она поступила хитро и умно, — нахмурился князь. — Она стравила нас всех между собой, как собак. И я поднял руку на южный клан, а восточная армия потеснила наши границы. Пока мы все живем в подобном беспорядке, она укрепляет авторитет столицы. Может быть, ей и не так уж нужен мир, чтобы никому не было дела до трона, — понизив голос, князь договорил тихо, почти шепотом.
— Князь Цзинь был верен императору, а не императрице, — резонно добавила Цао Мэй. — Его семья присягала на верность трону, а не женщине, которая этот трон присвоила себе. Императрица боялась, что однажды князь Цзинь все поймет и встанет на сторону моего отца, а так как юг и восток однажды объединили силы, то престол под ней, скорее всего, не удержится. Поэтому она позволила северу уничтожить его. Да, отец совершил жестокую ошибку, но, пока жив наследник Цзинь, еще не поздно все исправить. И отсутствие армии, которое обеспечили Ван Ци и первый министр, только подтолкнули это решение.
Князь крепко сжал руки на коленях, но смолчал: понимал, что дочь говорит правду, что его использовали, и от этого понимания внутри все кипело, но он сдержался. Сейчас было не время для гнева, хотя разгромить Золотой дворец хотелось прямо сейчас.
— Эти доказательства мы должны отвезти на юг, — подвела итог Цао Мэй, сворачивая свиток. — Генерал Чжоу Мин и Цзинь Сан должны знать, кто их настоящий враг. Сражаясь с севером, сражаясь с нами, они будут играть на руку императрице и ее чиновникам. Империя не спасет их, она их предала. Единственный шанс остановить войну и вернуть справедливость — объединиться. Кому-то нужно поехать в Наньхэ со мной.
— Я поеду, — твердо сказал Бай Лин. Он произнес это так просто, словно речь шла о прогулке в горы, но в его голосе звенела стальная решимость. — Я не знаю, чем мы сможем помочь, но одну мы принцессу не отпустим.
— Я тоже поеду, — с готовностью подхватил Сюй Кан. — У меня, конечно, меч в руках держится хуже, чем палочки для еды, но я вас не брошу. Хотя бы в дороге приготовлю вам поесть…
Цао Мэй не удержалась и прыснула, и все рассмеялись вместе с ней. А Фан Эр ничего не сказал, только кивнул в знак того, что поддерживает приятелей, и с его разговорчивостью этого было достаточно.
Остаток дня заняли сборы. Князь лично отобрал по двадцать лучших стражников и солдат в сопровождение. Цао Мэй настояла на том, чтобы замаскировать отряд — ехать без знамен и гербов, чтобы пересечь горы как можно незаметнее, потому что у гор тоже есть глаза и уши.
Пока князь и солдаты были заняты сборами, четверо молодых философов вернулись в Академию: им тоже нужно было собрать вещи и попрощаться с наставниками, к которым они успели привязаться за пять учебных лет. После того, что произошло, четверо друзей среди учеников приобрели невероятную популярность; поводов для смеха было немного, но тем не менее Сюй Кан и Бай Лин теперь ходили с одинаковым шрамом на правой руке и с полным правом считали себя братьями.
Старый наставник Лао Йе вызвал их к себе в павильон. Он писал эссе: перед ним на столе был разложен длинный свиток, аккуратно исписанный его мелким каллиграфическим почерком. Студенты с почтительным поклоном остановились у порога. Старого учителя в Академии все любили и уважали: помимо своего светлого разума и удивительно цепкой памяти к семи десяткам лет, он был добрым, за что и заслужил прозвище «Дедушка» — младшим ученикам прощал шалости и не наказывал за невыученное, со старшими говорил на равных, несмотря на разницу в немалых пять десятков лет и жизненной мудрости. Так и сейчас: остановив церемонный поклон, он широким жестом пригласил юношей и девушку войти. Повзрослевшие ученики неловко устроились на скамье напротив.
Учитель сначала молча дописал последний столбец, потом, протерев кисть и прижав края свитка камнями, поднял голову. От прожитых лет его глаза стали будто бы светлее — а может, это в них отражалось небо.
— Я написал эссе о волке и журавле, — проговорил старый наставник, задумчиво проведя ладонью по загибающемуся краю свитка. — Прежде, чем вы увидите журавля, я хочу показать вам волка.
Ученики внимательно наклонили головы. Сюй Кан любил эссе: они давались ему намного легче стратегий и арифметических задач. Отхлебнув теплой воды, учитель начал читать.
— Я часто наблюдал за тем, что происходит среди гор и вод, где животные, птицы и цветы живут рядом, помогают друг другу или же соперничают, и видел, что законы связей их и борьбы подобны законам Поднебесной. Поэтому я расскажу о волке и журавле, чтобы через иносказание поведать о переменах в делах людских.
В северных холмах жил волк. Шерсть его была седой, а клыки — острыми, и он был вожаком над всеми зверями. Нравом он был суров и не терпел клеток. Его отец был вожаком стаи, а мать — любимой волчицей, но волчонком он осиротел. Долгие годы лишений закалили его сердце, превратив его в железо. Он часто говорил: «Небо и Земля не знают милосердия — я сам стану милосердием. Солнце и Луна не светят мне — я сам стану светом». Так он утвердил свою власть на Северной горе, и все звери подчинялись ему, не смея ослушаться. Была у него тоже любимая волчица, но и она не прожила долго. Гнев волка был подобен лесному пожару: он выжигал всё на своём пути. Тех, кто осмеливался давать ему непрошеные советы, он загрызал насмерть. Долгое время он пребывал в одиночестве, и хотя стоял над всеми зверями, рядом с ним не было никого, кому он мог бы довериться.
На южных болотах жил журавль. Перья его были белы, как снег на небесных вершинах, а темя алело, как огонь, и был он прекраснейшим среди птиц, хорош собой и благороден нравом: никогда не ступал в мутную воду, не пил ни из какого источника, кроме горного, и не садился ни на какое дерево, кроме цветущего. У журавлиного князя и его жены родилось двое птенцов. Вся семья жила в согласии, и их песни разносились над девятью болотами, достигая самого Неба.
Но волк с Северной горы боялся, что Южные болота будут процветать и однажды станут угрожать его власти. К тому же, он поддался на лживые речи лиса. Поэтому он напал на Южные болота под покровом ночи, разрушил гнездо и разбил яйца. Журавлиный князь погиб. Его гнездо опустело. Один птенец пропал, а другого поймали и сломали крыло.
Волк иногда приходил посмотреть на него и, видя, что пленник не сдаётся, втайне испытывал стыд и сожаление. Но волчий нрав слишком суров, и волк не хотел признавать свои ошибки. Поэтому он продолжал демонстрировать силу, но на самом деле понемногу разжимал зубы. О судьбе второго птенца никто не знал. Только во сне журавленок видел своих родителей, стоящих под луной и указывающих крылом на юг со словами: «Возвращайся, возвращайся».
Горный орел с восточных вершин был известен своей силой и храбростью. Его отец погиб от волчьих клыков, и сам он едва не лишился крыльев, но его воля стала только крепче. Он сказал: «Волк, хоть и свиреп, но следует своему пути. В том, что случилось, вина не волка, а коварного лиса». Он нашел младшего журавленка и задумал вернуть журавлиный трон.
Волк понял, что лис обманул его. Лис на самом деле лелеял старую месть и хотел занять место волка. Волк пришел в ярость, но рядом с ним не было верных соратников. Тем временем журавленок вырвался из клетки, встал на исконных землях Южных болот и запел, созывая всех птиц и зверей, которые были когда-то верны журавлиному князю.
Когда лис понял, что его замысел раскрыт, он бежал под покровом ночи к своей лисице, надеясь на ее помощь. Тогда волк, журавль и горный орел встретились на перекрестке трех дорог и заключили союз. Волк опустил голову и сказал: «Я многим обязан журавлям — и многим перед ними виноват». Журавленок поднял глаза к небу и сказал: «Мертвых не вернуть, но тех, кто еще жив, можно наставить на истинный путь». Горный орел сказал: «Чем выше летаешь — тем больнее падать».
