Наконец принцесса слегка наклонила голову набок, глядя на него с некоторым смущением и в то же время с интересом. Цзинь Сан, опомнившись, сложил руки перед собой и глубоко поклонился со всем почтением — она положила ладонь ему на плечо, заставляя выпрямиться. Он смотрел в ее глаза и видел глаза и улыбку своего близкого и верного друга, но теперь перед ним стояла девушка, и это совсем не вязалось с тем образом тихого, скромного и смышленого студента, которого он помнил.

— Ваше Высочество, — прошептал он. Голос неожиданно подвел и сорвался. Горло стиснуло невидимым обручем. Однако юноша понимал: если он сейчас поддастся изумлению и целой буре нахлынувших на него чувств, то больше не представится подходящей возможности заявить о себе перед лицом трех провинций. Поборов первое смущение и удивление, он негромко проговорил, запинаясь: — Мэй-шэньян, у вас есть одна вещица, которую я отдал вам перед отъездом. Скажите, пожалуйста, она при вас?

— Разумеется, — кивнула девушка и вынула из-под воротника ханьфу перстень с печатью: он висел на цепочке, как массивная подвеска. Цао Мэй повернулась к юноше спиной и перекинула волосы вперед. Цзинь Сан осторожно и несмело прикоснулся к ее теплой загорелой коже. Провел пальцами вдоль цепочки, нечаянно тронув мягкие завитки волос на затылке. Пальцы предательски дрожали, пока он пытался расстегнуть замок, но вот наконец перстень с золотой печатью послушно соскочил с цепочки, и он, поблагодарив принцессу еще одним кивком, обернулся к людям и поднял руку с реликвией.

Солнце вышло из-за туч, освободившись окончательно, и мокрая от дождя площадь засверкала в золотисто-алых лучах заката. Высокая и стройная фигура наследника замерла на краю лестницы, как изваяние; он смотрел сверху на площадь, на то, что осталось после жестокой битвы, и сердце у него болело. Столько людей было убито, столько раненых, столько крови на белоснежных плитах… Он не раз думал о том, что скажет своим подданным, когда вернется с честью и с доказательством права на южный престол. Однако теперь все слова казались неправильными, грубыми, фальшивыми.

Что он, мальчишка, почти не видевший настоящей войны, мог сказать тем, кто потерял в этой страшной битве отца, сына, друга? Разве честно теперь будет ему править этой землей, которую своей кровью отстояли другие? Да, война не обошла стороной и его, но в тот миг, стоя перед сотнями героев, стоя под небесами, откуда смотрели павшие и великие предки, Цзинь Сан почему-то чувствовал не гордость, а стыд. Золотая печать — знак императора — обжигал ладонь, точно украденная.

Неожиданно рядом почудился тонкий и нежный аромат клубники и сладких фруктов. Маленькая прохладная ладошка скользнула в его ладонь, слегка сжала, словно напоминая о том, что он не один, и так же быстро отстранилась.

— Слушайте все! — воскликнула Цао Мэй, встав рядом с ним. — Сын князя Цзинь Вэйлина сегодня вернул престол своего отца! Цзинь-гунцзы, — она развернулась к нему, ветер трепал ее волосы и широкие полы ханьфу, и ее чистый и звонкий голос тоже едва уловимо дрожал от волнения. — В знак примирения и дружбы примите поклон от клана Цао, правящего на северной земле…

С этими словами Цао Мэй церемонно сложила перед собой руки, опустилась на колени и склонилась так низко, что ее длинные волосы разметались по каменным плитам. Цзинь Сан поспешно подхватил ее за локти, поднимая. Цао Мэй опустила ресницы, на щеках ярко вспыхнул румянец.

— Мэй-шэньян, в знак примирения и дружбы примите поклон от клана Цзинь, правящего на южной земле, — проговорил юноша и, точно так же встав на колени, глубоко поклонился ей.

Кто-то на площади первым выкрикнул поздравление, другие захлопали в ладоши, свистя и одобрительно крича, и в считанные мгновение вся площадь вспыхнула радостью, облегчением и восторгом, все возгласы слились в едином общем радостном крике, а Цзинь Сан и Цао Мэй смотрели друг на друга, держась за руки, и для них обоих не осталось больше ничего, кроме темных взволнованных глаз напротив и крепко сплетенных рук.

— Ваше Высочество, — тихо окликнул генерал Чжоу. Голос его надломленно дрогнул, ему было больно смотреть на чужое счастье, но он понимал, что ни Цзинь Сан, ни Цао Мэй перед ним не виноваты. — Поторопимся.

В сопровождении наследника, принцессы и всех северян, которые приехали с ней, Чжоу Мин направился к воротам дворца, и их открыли перед входящими без единого возражения. Так непривычно и так странно было идти рядом с теми, кто совсем недавно считался первым врагом, однако пока они шли до дворца, принцесса рассказывала обо всем, что удалось узнать совсем недавно ей и князю Цао.

Чжоу Мин шагал осторожно, прихрамывая, но стараясь не показывать этого. Видно, меч Син Чжухэна задел его и не один раз: резкая, пронзительная боль отдавалась в спину из-под правой стороны ребер, а еще левый рукав наполнился горячей и липкой кровью, отяжелел, и рука почти совсем не слушалась. Однако сейчас не было ничего важнее слов принцессы, и Чжоу Мин слушал, с трудом преодолевая слабость и головокружение. Любая боль казалась таким пустяком по сравнению с невидимой, но огромной и жгучей дырой там, где было сердце. Он смотрел на принцессу, маленькую, тонкую и строгую, а видел Шэн Тао — улыбающуюся с теми очаровательными ямочками на щеках, которые он так любил целовать. Стоило моргнуть, и морок исчезал, зато вместо него на глаза наворачивались слезы, и, к счастью генерала, никто не вглядывался в его лицо и не удивлялся странному блеску на мокрых ресницах.

Цао Мэй рассказала все. Как двадцать лет назад ее отца, тогда еще молодого наследника, вдовствующая императрица выслала в провинцию, сбросив правящую семью Ван — и спустя долгое время, то есть пять лет назад, советник Ван Ци уговорил ее отца прекратить нейтральные письма и напасть на южную провинцию, чтобы не пропустить войско императора на север. Клан Цзинь погиб, потому что его просто-напросто устранили с дороги — на этих словах Цзинь Сан побледнел и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но Цао Мэй, осторожно подбирая слова, взглянула на него с сочувствием и даже прикоснулась к широкому рукаву, словно желая поддержать.

Потом Мэй-шэньян говорила о своей семье, и, слушая ее, Цзинь Сан снова чувствовал, как сжимается сердце. Он понимал, что не должен жалеть своего врага, что не должен ничего испытывать к его дочери, но также понимал и то, что князь Цао Юань не стал бы врагом их семьи, если бы его не подтолкнули к этому обстоятельства. Мог ли он сопротивляться — неизвестно. Тогда бы ничего не случилось. Но история не знает слова «если».

У самого входа во дворец кто-то окликнул Цзинь Сана, и все обернулись на радостный возглас «Сан Гэ!» — от павильона, который доктор Си выделил для раненых, к ним бежала хрупкая фигурка. Она успела переодеться в чистый ханьфу цвета персика, низкие растрепанные хвостики стягивали простые бечевки, зато на лице читалась такая радость, что девушка будто сияла изнутри.

Чжоу Мин резко остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Сердце дрогнуло, замерло, пропустило удар и радостно пустилось вскачь. Забыв о ранах и о смертельной усталости, он бросился к ней вперед брата, подхватил ее за пояс и прижал к себе так сильно, что она пискнула. Опомнившись, опустил на землю, и теперь уже она потянулась к нему в счастливых объятиях.

Он хотел сказать, что не поверил генералу Син Чжухэну тогда, но это было бы неправдой. Он хотел сказать, что без нее потерял смысл всей этой борьбы, но не хотел слишком торжественных речей. Хотел сказать, что ему жестоко солгали про нее, чтобы обезоружить, но не хотел, чтобы она снова за него боялась. Вместо тысячи слов он наклонился и, со всей нежностью, которая только осталась в его усталых руках, обхватил ее голову ладонями и на одном вдохе прильнул поцелуем к ее сухим и горячим губам.

Солдаты и молодые философы тактично опустили глаза. Чжоу Мин нашел в себе решимость сделать это не сразу, но, когда они отстранились друг от друга, не в силах отвести взгляда, он впервые за весь вечер почувствовал себя живым.