Шэн Тао грустно вздохнула, задумавшись о родителях и наставнике, но быстро взяла себя в руки. Она была уверена, что в следующей жизни они переродятся людьми и снова будут жить хорошо, потому что никто не совершал дурных поступков. Отец был добрым правителем — его почитали и уважали, и погиб он из-за своей же доброты, не заметив, как кто-то его предал — кто-то ведь указал тогда дорогу ко дворцу. Матушка была истинным примером добродетельной жены по завещанию древних мудрецов. Доктор Шэн тоже никогда и никому не делал ничего плохого.

Прошло время, и наследница уже могла вспоминать о своей семье не с тоской, выворачивающей наизнанку и режущей по сердцу раскаленным ножом, а с грустью, уважением и благодарностью — за руки, которые вели в большую жизнь маленькую Сяо Тао, за огни, которые освещают путь взрослой Шэн Тао теперь. Она не забыла ни одного слова матушки, которая учила ее быть в первую очередь мудрой и доброй, а потом уже сильной и смелой. Не забыла заботы и храбрости князя, который в первую очередь был их отцом, а потом уже правителем. И, конечно, не забыла ни слова из того, что говорил ей доктор Шэн: его знания уже не раз помогли и ей, и другим, и он тоже по-своему любил ученицу, хотя, в отличие от родителей, никогда ей этого не говорил прямо.

К полудню, когда от жары и бьющего во все окна и двери яркого солнца день сделался мягким и вязким, как растаявшая карамель, Чжоу Лань уснула, утомленная болезнью. Шэн Тао собралась навестить раненых и помочь доктору Си, а Чжоу Мин отправился в свои покои и сразу же вызвал к себе старших советников, Ли Сю и Ван Ци.

Он помнил их почти столько же, сколько себя самого. Ли Сю преподавал в императорской академии философию; ему было уже много лет, когда отец его позвал к себе в советники, услышав его речи на императорском приеме. Как оказался в армии Ван Ци, никто толком не помнил, но он был при генерале Чжоу-старшем без малого пятнадцать лет, если не дольше, и его стратегия всегда была очень мудрой: он никогда не говорил напрямую, что делать, но подсказывал с помощью чужих примеров, ситуаций на доске вэйци или мимоходом, во время чайной церемонии, оставлял такие замечания, что искавший ответ сам приходил к догадке.

Старик Ли Сю, который провел во дворце много времени, страшно боялся всякого рода интриг и заговоров. Чжоу Мин мысленно сразу исключил его из круга подозреваемых, но все равно следовало проверить. Ван Ци… этот был хитер и опытен, но Чжоу Мин не видел у него причины. Если бы Ван Ци хотел устранить императора, он нашел бы способ это сделать, причем намного более коротким путем. Зачем ему понадобился деревенский доктор, а потом и сестра самого генерала, которую он знал с младенчества, катал у себя в седле и угощал сладостями на Праздник Весны — Чжоу Мин понятия не имел, и поэтому Ван Ци тоже был почти что вне подозрений. Но осторожность, особенно после всех таких внезапных нападений, не вредила еще никому.

Генерал сидел у себя на бамбуковой циновке перед окнами. На низком столике лежал свиток с именами и горела свеча, отбрасывая дрожащие тени. Из сада доносился щебет птиц и пахло цветами, двое поправляющихся солдат тренировались на площадке, смеясь и бодро валяя друг друга в песке, а в комнате хозяина поместья царили тишина и прохлада.

— Чжоу-гунцзы, прежде чем мы услышим подозрения в наш адрес, послушайте, пожалуйста, вы, — начал Ван Ци, почтительно поклонившись. До этого он держал руки за спиной, как будто пряча что-то, и выложил на стол генералу небольшой холщовый мешочек, туго перетянутый бечевкой. В комнате сразу резко запахло травами и морозной свежестью Начала весны. — Только осторожно, не раскрывайте.

— Что это? — нахмурился генерал. Он догадывался, но все-таки спросил.

— Яд, — просто ответил советник.

В комнате и без того было тихо, но после его слов будто зазвенело от страшной, пронизывающей тишины. Чжоу Мин посмотрел на опасную находку, затем на советника — Ван Ци оставался невозмутим.

— Где вы это взяли?

— В павильоне, где мы с вами разговаривали накануне. И еще — это, — Ван Ци положил на спинку стула короткий дорожный плащ. Только взглянув на него, Чжоу Мин понял, кому он принадлежит: справа был вышит знак императора, слева — маленький дракон, гоняющийся за своим хвостом. К тому же, плащ был рассчитан на не очень высокого человека — и это был Шуан Фан. Чэн Бин носил такой же плащ, но они с генералом были одного роста, и плащи у них были одинаково большие.

Чжоу Мин до хруста сжал кулаки. Нет…

— Позови доктора, пусть принесет чистой воды, — приказал он и отослал с поручением служанку. Девушка вернулась очень быстро вместе с доктором Си, у которого в руках был небольшой кувшин с водой.

— Вы хотели меня видеть, господин генерал?

— Полюбуйтесь, доктор, — Чжоу Мин кивнул в сторону опасного мешочка на столе. — Мой советник утверждает, что он нашел это в павильоне. Кто-то забыл, когда мы расходились, и мы, кажется, знаем, кто.

— Да, плащ действительно лежал, — задумчиво проговорил доктор, поглядев на вещицу, и поставил кувшин рядом с мешочком.

— Будьте добры, налейте воды в одну пиалу и добавьте туда содержимое этого мешочка. А ты, — генерал обернулся к служанке, замершей у двери, — принеси курицу с птичьего двора.

Служанка убежала, доктор тем временем налил воды, осторожно развязал мешочек, придерживая его чистой тряпицей, и отсыпал совсем немного содержимого в пиалу. Жидкость совсем чуть-чуть помутнела, но вскоре в теплой воде осадок тоже растворился. Служанка вернулась с возмущенно кудахчущей курицей под мышкой — генерал приказал поставить ее на пол и влить ей в клюв воду из пиалы.

Сперва птица только хлопала крыльями и переступала с ноги на ногу, но неожиданно подскочила на месте, заметалась по комнате, попыталась запрыгнуть на ящики, но только разбросала вещи, крича и хлопая крыльями, а потом ее голос сорвался, птица захрипела, упала на бок, но ее ноги дергались, будто она все еще бежала. Из клюва пошла пена. Через несколько минут птица была мертва.

Когда все кончилось, в комнате снова стало тихо, все молчали, осознав, что произошло и от какой страшной смерти успели спасти юную сестру генерала. Чжоу Мин сложил руки ладонь к ладони и закрыл глаза. Его губы едва заметно шевельнулись —а-ми-то-фо . Он редко молился, но справедливо считал, что Небо достойно если не молитв, то хотя бы уважения и благодарности за судьбу. После этого он обвел взглядом всех присутствующих, и его бледное лицо казалось страшным в старательно сдерживаемом гневе.

— Все сходится, — тихо проговорил он и отвернулся к бумажным окнам. — Шуан Фана ко мне. Сейчас же. А вы… ступайте.

Все трое вышли, и Чжоу Мин устало и медленно опустился на стул, рванул воротник ханьфу, как будто сделалось душно. Это было больно. Это было страшно. Он держал своих друзей за руку над обрывом — в этом была вся его жизнь, в постоянном риске и опасности, и они всегда были рядом, — но вот, кажется, один из них руку отпустил. И страшно было не падать в пропасть, а знать, что больше незачем цепляться за ее край, за эту некогда надежную опору.

Шуан Фан вошел через четверть часа. Его лицо с широкими скулами и квадратным подбородком, открытое, словно простой и понятный свиток, сегодня выглядело странно вызывающим, хотя выражение оставалось все тем же и генерал просто надумывал лишнего, зная обстоятельства. Он жестом указал ему на стул, и друг сел напротив, сложив руки на коленях. Подумав еще немного, Чжоу Мин решил не тянуть долго и спросил сразу:

— Где ты был вчера днем, перед тем, как Ланьлань пошла за чаем?

Шуан Фан слегка нахмурился. Только едва заметно напряглись плечи и тут же расслабились. В руках он вертел нефритовую фигурку веселого монаха.

— Говори! — повысил голос Чжоу Мин, и молодой сотник негромко, будто нехотя, бросил:

— У себя.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я был один. Читал про гибель клана Цзинь, — он помолчал. — Чжоу Мин, скажи прямо, ты подозреваешь меня?