Генерал не ответил сразу. Он перевел взгляд на стол, где между ними лежали кисти, тушь и холщовый мешочек с остатками яда, обнаруженный старшим советником в вещах Шуан Фана. Генерал хотел сперва услышать правду от друга, а потом показать ему улику, если он соврет. Но как же понять, лжет он или нет?

— Я подозреваю всех, — произнес он тихо. — Кроме Чэн Бина. Слуги видели его с Ланьлань у пруда, потом пришел к нам. Доктор Си был на виду у нас и еще двух десятков солдат. Ты был один.

— И этого достаточно, чтобы считать меня убийцей? — вскинулся Шуан Фан. Его скуластое лицо, всегда румяное и загорелое, побледнело, он сжал зубы так, что выступили желваки. — Ты забыл, что было во второй месяц? Забыл, как мы тебя спасали?

Чжоу Мин уронил голову на руки, запустив пальцы в волосы, и опустил глаза. Он все помнил слишком хорошо, но за два минувших месяца многое могло измениться. Когда командир мятежников Син Чжухэн убил его отца и отказался исполнять вторую часть договора и отпускать сына, Чэн Бин и Шуан Фан, всерьез рискуя головой, пробрались в лагерь северян и нашли в глубине ущелья шатер с ценным пленником. Сам он двигаться не мог, тащить его по горам, рискуя попасться дозорным или сторожевым отрядам лучников, было задачей из невыполнимых, но они справились. Не только справились, но и вдвоем выхаживали его почти месяц, потому что такой роскоши, как хороший доктор, в армии не водилось. Он был обязан им обоим жизнью, а теперь подозревал в заговоре против императора. Чжоу Мин отчаянно хотел, чтобы его сомнения не подтвердились, но лучший друг сидел, отвернувшись и глядя в сторону, и ему нечего было сказать в свое оправдание.

— Я не забыл, — негромко произнес генерал, доверительно глядя ему прямо в глаза. — Но и не проверить не могу. Мне тоже тяжело. Если бы ты был чужим, я бы тебя просто арестовал. Но ты мой друг. Я не хочу, я не могу поверить, что ты нас предал, — он помолчал, подперев подбородок кулаком. Чай давно остыл, но им было не до церемоний. В черной воде искусственного фонтана плавали звезды. — Через три дня, когда Ланьлань поправится, мы выступаем в Наньхэ. Я хочу, чтобы ты поехал вперед. Возьмешь десяток солдат и отправишься на рассвете. Разведаешь обстановку, соберешь чиновников. Этим ты нам очень поможешь.

Шуан Фан выслушал, изменившись в лице. Когда генерал закончил, он поднялся и почтительно поклонился, накрыв ладонь ладонью.

— Есть, — сказал он, и в его голосе зазвенел горный лед. — Если это все, что вы хотели мне сказать, я пойду собираться… Чжоу-гунцзы.

Чжоу Мин хотел было добавить что-то еще, но Шуан Фан поднял руку, останавливая его:

— Не нужно. Это правда. Вы должны быть уверены в своих людях. А раз во мне вы не уверены, то мне нечего делать в вашем кругу.

С этими словами он поклонился еще раз, сухо и холодно, и стремительно вылетел прочь из генеральских покоев. Чжоу Мин опустил голову на сложенные руки и услышал, как сапоги сотника простучали по галерее. Разозлился. Но как быть иначе⁈

Чжоу Мин яростно сунул кисть в тушь и принялся писать иероглифы. Один за другим они ложились на рисовую бумагу, не каллиграфические, но тщательные, крупные, размашистые, резкие. Через несколько строк они будто успокоились, стали ровнее и мельче, и генерал, отложив кисть, легонько сжал виски пальцами, глубоко вздохнул и опустил голову на сложенные руки. Он почти ни на шаг не приблизился к ответу, еще и поссорился с другом — почему-то казалось, что Шуан Фан — это слишком простой ответ, и за этим стоит кто-то еще. Он думал, что Шуан Фан даже если и мог что-то сделать, то не по своей воле, а потому, что его заставили, запугали, чем-то пригрозили. Вот только чем можно запугать солдата, который был в страшных битвах, выходил живым из немыслимых передряг и всегда оставался спокоен и весел? Последнее время его будто подменили, и Чжоу Мин списывал это на волнение из-за происшествий.

…Чай в пиале давно остыл и потерял свой аромат, свеча в кокосовой скорлупе догорела, и длинные тени протянулись через всю комнату от приоткрытой двери до стола. Нагнувшись, чтобы не задеть подвеску, Шэн Тао на цыпочках проскользнула в комнату: Чжоу Мин ушел туда после обеда и больше не выходил. От ужина отказался, чай пить не стал, а вот теперь так и уснул, устало положив голову на скрещенные руки, прямо за столом. На его бледной щеке отпечатался след черной туши, и Шэн Тао невольно хихикнула. Но обстоятельства были совсем невеселые: она видела, как сперва из покоев генерала вынесли мертвую курицу, а примерно через час оттуда вышел донельзя сердитый Шуан Фан с гневными красными пятнами на щеках. Едва кивнув на ее приветствие, он вихрем промчался по галерее, со злости громко стуча сапогами, и исчез на другом конце дома.

Она попыталась разбудить мужа, но он лишь поморщился, и тогда она укрыла его одеялом и тихо вышла в галерею, но, обернувшись, еще немного полюбовалась спящим супругом. Он и так совсем не выглядел старым, а во сне казался еще на несколько лет моложе — разглаживались складочки у вечно поджатых губ и между бровей, и длинные ресницы бросали тень на высокие скулы. Шэн Тао с грустью думала: если бы она не была наследницей провинции Наньхэ, он бы никогда и не обратил на нее внимания.

То ли предательское украшение над дверью зазвенело и выдало ее, то ли скрипнула под ногой деревянная ступенька в галерею, — Чжоу Мин спал не очень крепко и вскинул голову от малейшего звука. Шэн Тао замерла на месте, даже ногу на ступеньку не поставила. Чжоу Мин усмехнулся и встал сам, тяжело оперевшись на край стола. Девушка тут же подбежала, уже не боясь шуметь, и подхватила его под локоть:

— Ты устал. Давай помогу.

— Я в порядке, — он попытался отказаться от ее помощи, но Шэн Тао отговаривать было бесполезно. Дойдя вместе с ним до постели, она все так же аккуратно помогла ему развернуть туго затянутый пояс ханьфу и улечься поудобнее. В темноте поблескивал один светильник у изголовья, золотистый свет скользил сквозь полупрозрачные занавески и мягко ложился на лицо и темную шелковую ткань.

Чжоу Мин устало прикрыл глаза, массируя виски двумя пальцами. Как он ни старался храбриться и показывать, что ему все нипочем, генерал оказался совсем не железным, и Шэн Тао, жалея его, сбросила туфли, присела на постель рядом с ним, поджав ноги от ночной прохлады, и, ласково опустив его руки, сама принялась разминать его напряженные плечи и шею, тонкие пальцы пробежались от подбородка до висков, продавливая акупунктурные точки над губами, под скулами, на висках. По лицу генерала наконец промелькнула легкая улыбка, он расслабленно откинулся головой на круглую продолговатую подушку и, поймав руку Шэн Тао, притянул к себе хрупкую кисть. От прикосновения его теплых обветренных губ она замерла, не зная, что делать.

— Иди ко мне, — сказал он наконец, и она юркнула к нему под руку, греться, а он накрыл легким покрывалом их обоих. Шэн Тао свернулась калачиком рядом, но не спала; он слышал ее старательно сдерживаемое неровное дыхание и ощущал тепло где-то у шеи. В ребрах еще отзывалась долгая глухая боль, но она была ничто по сравнению с тем, что он чувствовал. От распущенных волос молодой супруги легко и сладко пахло мятой и спелой сливой, в воздухе витал аромат чая и диких трав, а шелк покрывала скользил по коже, как легкий ветерок.

Чжоу Мин поднялся на локте и наклонился к супруге. Убрал ей за ухо выбившуюся черную прядь. Не увидел в полумраке румянца, но кончиками пальцев ощутил, как потеплели ее разгоряченные щеки.

— Шэн Тао, — проговорил он вполголоса, и ее имя само звучало как шепот и теплый шелк. — Ты все еще веришь, что наш брак — это маленькая ложь?

— Я думаю, что это большая ложь, — так же тихо откликнулась девушка. Ее маленькая рука прикоснулась к груди генерала, словно останавливая. — И что мы обманываем не только чиновников, но и друг друга, и самих себя.

— В чем же? — прищурился Чжоу Мин. Свеча играла золотистым блеском на его лице, тронутом горным загаром. Шэн Тао улыбнулась лукавым взглядом, демонстрируя очаровательную ямочку на щеке, и придвинулась к нему так близко, что он почувствовал прикосновение ее сухих и теплых губ на скуле: