— Я сегодня слышал, что в Академию Сюйянь через месяц будут экзамены, — однажды сказал Гун Цзе и лукаво посмотрел на товарища. — Хочешь попробовать? Ты умный, способный. При дворе тебя многому учили.

— Я кисть удержать не могу, какая там учеба, — печально вздохнул Цзинь Сан. Не услышав категоричного отказа, Гун Цзе оживился:

— У тебя есть целый месяц! Ну так что, хочешь или нет?

Цзинь Сан задумчиво посмотрел вперед, сквозь него. Видеть будущее он не умел, но понимал, что если и дальше продолжать ждать неизвестно чего и просто так есть чужой хлеб и рис, то он только потеряет время. Здоровую правую руку уже не вернуть, а если и вернуть — то спустя годы упорного труда и преодоления собственной слабости. Поэтому, раз уж есть возможность занять себя чем-то полезным, то стоит ею воспользоваться. К тому же, если он получит образование в местной академии, то будет шанс претендовать на должность, пусть даже невысокую, — это откроет ему проход во дворец князя и свободу в провинции.

— Я не против, — произнес он. — Только мне нужны документы. Разрешение на проживание. Капитан Дао Лян мне его не выдаст.

— Почему нет? — Гун Цзе заговорщически ухмыльнулся. Казалось, он уже продумал все и даже больше. — Наоборот, ему будет удобнее знать, где ты и чем занимаешься. С документами или без, они все равно за тобой следят. А так и им польза — враг под присмотром, и тебе хорошо — пойдешь учиться, и в академии тебя никто не посмеет обвинить.

В его словах была доля истины. Если бы Цзинь Сан поступил в академию, у него бы появилось много знакомых из разных семей и кланов. Зная, что происходит в небогатых районах и о чем говорят за закрытыми дверьми княжеских приближенных, можно объединить все эти мнения и понять, как же все-таки на самом деле народ относится к князю и его приближенным. Один министр говорил ему, что подчинять людей можно тремя способами: мечом, любовью и примером. Из-за того, что меч подчиняет через страх, а любовь — через расслабление и привычку, только умение держать людей собственным примером показывает настоящую силу и мудрость правителя. Плох тот генерал, который не служил простым солдатом; плох тот князь, который не понимает нужды народа.

Цао Юань стал князем не просто так. Во время первой войны севера и юга он только вступил на престол, молодой и неопытный, почти в одиночку противостоял имперскому войску, выступая против объединения всех провинций. По его мнению, выгоднее было не объединять, а подчинять, куда спокойнее для правителя, когда вассалы платят налог, а не когда якобы друзья делят его одинаково. Он считал, что подобная дружба обыкновенно держится до первой крови; как только появляется возможность захватить территорию с более удобным расположением или плодородной почвой, как только приходит враг и выясняется, что политическая дружба предполагает защиту, все клятвы быстро забываются. И намного легче, когда нет друзей, но есть подчиненные: друзьям не прикажешь, подчиненные обязаны выполнять.

Император Хуан Шанди терпеть не мог северную провинцию и даже перенес резиденцию на восток. Там, под защитой гор и сильнейшей восточной армии, которую воспитал генерал Чжоу-старший, а младший, его сын, продолжил дело, император чувствовал в безопасности и себя, и свою власть. Однако после его ухода на восток север только сильнее обособился, полагая, что, вытеснив из провинции Бэйчань императорскую резиденцию, он противопоставил свою силу всей мощи имперской армии, которая по каким-то причинам не стала или просто не смогла защитить своего правителя. На самом деле император копил силы и ждал. Ждал, пока мятежники сами друг друга перегрызут.

Цзинь Сан это понимал, и поэтому ему нужна была информация, сведения из разных кругов населения, что думают ремесленники и крестьяне, как относятся к князю солдаты, ученые, торговцы, крупные землевладельцы и держатели лавок или прибыльных семейных дел. В Академии Сюйянь можно было найти выходцев практически из любой части населения и общаться с ними без пристального надзора княжеской стражи; взвесив, стоят ли того трудности с документами и вступительными экзаменами, Цзинь Сан взялся за подготовку. Гун Цзе с энтузиазмом стал ему помогать: приносил со службы старые свитки и части порванных уже ненужных документов, чтобы тот мог изучить, отвел его в книжную лавку за тушью и новеньким набором кистей, мог часами наблюдать, как друг упражняется в каллиграфии левой рукой: зрелище было и вправду увлекательным.

Сперва юноша, который всю жизнь управлялся только правой рукой, не мог и одной черты написать ровно, кисть отчаянно плясала по легкой, тонкой бумаге и тряслась, как в припадках, оставляя повсюду кляксы и черные разводы, но Цзинь Сан не сдавался: превозмогая боль в затекшем запястье и напряжение в крепко сжатых пальцах, он писал десятки и сотни черт, собирал из них иероглифы — сперва уродливые и кривоногие, больше напоминающие ужасных насекомых, чем человеческую письменность. Но прошла неделя, и Цзинь Сан уже мог вполне сносно вывести свое имя, строки из трактата об искусстве войны, и столбцы его иероглифов почти идеально ровно спускались вдоль страниц. Через три недели непрерывной работы его надписи левой рукой стали почти неотличимы от того, как правильно и красиво он раньше писал правой — только легкий наклон влево намекал на необычную постановку кисти и придавал его текстам особенную, мягкую красоту.

Доктор Си Чжи, огорченный было его бездействием, удовлетворенно кивал, видя, как юноша воодушевился открывшейся возможностью, и сам то и дело будто невзначай оставлял на низком чайном столике одну за другой части военного трактата У цзин ци шу — полковую мудрость древних.

— Переписывая от руки, ты не просто запоминаешь лучше, — говорил он, когда юноша удрученно смотрел на свитки длиной в десятки локтей. — Ты учишься думать и понимать, потому что бестолково перерисовать иероглифы может и обезьяна, если дать ей кисть. Ты должен не только выучить историю, но и стать ее частью. Научиться думать, как как генерал, знать закон, как чиновник, сражаться, как солдат, и только тогда сможешь действовать, как император.

Цзинь Сан был представлен императору, когда ему исполнилось десять. Отец тогда нарек его вторым, взрослым именем и должен был представить, как своего наследника; десятилетнему мальчику тогда было скучно в престольной резиденции, но теперь он жалел, что практически ничего не помнил о ныне царствующем Сыне Неба.

Конкурс в Академию оказался для него несложным. Сперва старшие ученики, обратив внимание на его покалеченную и почти неподвижную правую руку, снисходительно улыбались и пропускали его всюду первым, полагая, что калека не сможет сделать многого, но, когда он ловко расправился со страницей из трактата «Искусство войны», который, к собственной радости, успел изучить и написал почти наизусть, относиться к нему стали по-другому. Уже не проводили с усмешкой вдоль очереди испытуемых, не давали самое удобное место и специальную деревянную подставку для руки — показав, что он не хуже других, он наконец стал со всеми на равных условиях.

После того, как конкурсные работы по каллиграфии были сданы, все выстроились в очередь на конкурс риторики: ученый муж должен уметь не только написать мудрые мысли, но и передать их другим так, чтобы его поняли. К этому конкурсу невозможно было подготовиться, не умея говорить о чем угодно, на случайную тему, поэтому все волновались, толкали друг друга, пропуская вперед и пытаясь встать подальше, и так Цзинь Сан, считавший эту возню ниже своего достоинства, очутился первым. Стоявший сзади паренек легонько подтолкнул его в спину, и ему ничего не оставалось, кроме как подойти к низкому столику, поклониться экзаменатору и опуститься на колени напротив него.

— Ваше имя, — скучающим голосом произнес тот.

— Цзинь Сан.

По неровному строю прошелестел любопытный шепот: откуда-то о нем уже успели услышать, и он нехотя добавил:

— Я не имею отношения к погибшему южному клану. Мой иероглиф Цзинь пишется по-другому.