Бай Лин рассказывал об отце — тот был простым мясником, почти никогда не держал в руках трактатов, но мечтал, чтобы сын стал ученым и пошел делать карьеру во дворце или в управе. Он продал один десяток свиней из двух, чтобы купить сыну дорогие для их семьи книги и кисти, но Бай Лин даже не с первого раза сумел поступить — и ничего не сказал семье, не желая их огорчать. Он целый год работал в столице, то помогал по хозяйству старикам и одиноким вдовам, то устраивался в помощники к мясникам или птичникам, ночами не спал, зубрил трактаты и законы, но в конце концов накопил денег для почти безбедной жизни на следующий год и поступил на первый курс в ту же весну, что и остальные. Наверное, родители догадывались, но не сердились на него.

— Если меня не будет, кто о них позаботится? — вздохнул Бай Лин, глядя в землю. — У отца болят руки, ему тяжело резать свиней и носить в лавку туши. Матушка стареет, и сестры еще не замужем. На кого мне их бросить?

— У меня тоже сестры и братья маленькие. Совсем малыши еще. Сюй Нин шестнадцать, а остальным и тринадцати нет, — добавил Сюй Кан. Ему тоже было, что рассказать: о добродушном толстяке-отце, который возил через горную границу зерно и муку и хотел, чтобы сын стал большим чиновником. О матушке, которая из этой муки пекла самые вкусные лепешки, пирожные и лунные пряники с бобовой пастой, орехами и семенами лотоса. О том, как у них дома бывает каждый день шумно и весело.

— Они ждут меня домой на Праздник середины осени и на Праздник Весны, — голос Сюй Кана болезненно задрожал, прерываясь звенящими слезами. — Я обещал, что приеду. Я никогда не нарушал обещаний…

Они помолчали. Сюй Кан всхлипнул в последний раз и размазал слезы по щекам, стесняясь своей слабости перед товарищами.

— А мой отец всю жизнь верил в справедливость, — проговорил Фан Эр негромко, но твердо. — После самых тяжелых судов он говорил, что настоящий закон — это не то, что написано в трактатах и сводах, а то, что у нас вот здесь, — он прикоснулся к груди. Звякнули цепи на его руках, и этот глухой звук в полной тишине показался жутким. — Я не думаю, что он не пытался нам с вами помочь. Но полагаю, что и у него не получилось нас оправдать…

— Ао Мэнь никогда не рассказывал о своих родных, — задумчиво произнес Бай Лин, взглянув в сторону спящего друга. — Как вы думаете, есть у него кто-нибудь? Вдруг он сирота?

— Да… — тихо отозвался Сюй Кан. — Бедняга. Ему даже некого вспомнить. Наверно, ему тяжелее, чем нам.

— Наоборот, должно быть легче, — сказал Бай Лин, помолчав немного. — Он никого не оставляет и никого не теряет. И о нем никто не будет плакать, как о нас… Цзинь Сан тоже говорил, что Ао Мэнь никогда не рассказывал о своих родных. Ни разу. А ведь мы с вами знаем друг о друге все.

— Может, ему нечего рассказывать, — предположил Фан Эр. — Может, его родители умерли, когда он был совсем маленьким. Или бросили его… или отдали в чужую семью, о которой вспоминать не хочется. Так бывает.

Они говорили о нем так, словно его здесь не было, понизив голос, но все-таки вслух. Ао Мэнь лежал лицом к стене и слушал: глаза его были открыты, по щекам текли слезы, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не всхлипнуть, чтобы плечи не задрожали, выдавая его. У него была семья. У него были отец и мать, и он помнил их так же ясно, словно они расстались вчера. Матушка была хорошим, светлым человеком, он считал ее прекраснее всех женщин на земле — добрая, веселая, с нежными руками, пахнущими жасмином и лавандой. Отец — высокий, статный, настоящая суровая северная вершина, и тем не менее такой же любящий и добрый, как мать. В детстве Ао Мэнь сидел у него на коленях, ел клубничные и персиковые танхулу и слушал заморские сказки. Потом, когда он стал старше, матушка танцевала с ним, а отец брал с собой кататься верхом в горах и учил техникам тайцзицюань.

Но все это было очень, очень давно.

И теперь, лежа на холодном отсыревшем бамбуке и слушая, как друзья вполголоса его жалеют, он чувствовал такую тоску, что хотелось завыть. И он сжимал в кулаке золотую печать — подарок лучшего друга — и мог только молиться про себя за то, чтобы все это поскорее закончилось. Он прекрасно знал, какая именно казнь ждет за измену престолу, и знал, что не выдержит долгой, мучительной боли. А еще больнее будет видеть, как вместе с ним страдают и остальные. Смерть от тысячи порезов — самое жестокое из всех возможных наказаний. Быстро от него не умирают. Но и долго еще никто не протянул.

Ночь тянулась бесконечно. По тому, что скоро наступит рассвет, стало ясно по самому холодному времени: небо из черного постепенно сделалось темно-синим, немного осветив мертвенно-бледным светом четверых пленников. Бай Лин, утомленный страхом, тревогой и ожиданием, задремал, пристроив голову к широкому плечу Сюй Кана. Сюй Кан тоже уснул, посвистывая носом, и во сне его лицо сделалось детски наивным и открытым, и он стал похож на того веселого и беззаботного толстяка-философа, каким был не так уж давно. Ао Мэнь не спал. Он смотрел в стену и ждал рассвета.

И вот первый луч солнца просочился под землю, нанизывая на себя темную и холодную решетку. Лица и рук коснулось ласковое летнее тепло, а света становилось все больше и больше — солнце летом вставало рано и быстро. Друзья проснулись так, будто и не спали вовсе, и вскоре услышали, как в темной галерее заскрипели засовы, застучали, хлюпая по лужам, сапоги солдат.

Всех четверых грубо вытолкали из темницы, поволокли вверх по лестнице и вывели во двор. От долгого сидения на одном месте резко вставать было непросто, и все стояли с трудом, шагали нетвердой походкой. Ао Мэнь прижимал к себе руки, до крови растертые большими, тяжелыми цепями, и щурился от яркого солнца, но все же с жадностью всматривался в дома, дороги, лавки, стяги северного князя, даже в лица людей, зная, что видит все это в последний раз.

Их посадили в повозку, устланную соломой и запряженную парой низкорослых, сильных лошадей. Город еще не проснулся толком, но все знали о казни изменников престола, и любопытные заполонили все улицы. Торговцы бросили лавки, ремесленники вышли из мастерских, женщины закрывали детям глаза ладонью, а старики провожали повозку с осужденными взглядами, полными жалости. Кто-то даже залез на ворота, не имея возможности ничего увидеть из-за соседских спин, и юные студенты сперва отворачивались, пряча лицо от неловкости, но Бай Лину это надоело; он первым выпрямил спину, не желая встречать смерть в унизительном положении, и вскоре вслед за ним набрались храбрости и все остальные.

На площади перед дворцом тоже собралось много людей. Площадь была большая — несколько сотен шагов поперек, вымощенная серым камнем. Для князя поставили возвышение с мостками и креслом. Прямо напротив него, друг напротив друга, стояли столбы — и возле обоих палачи с узким и длинным ножом.

Бай Лин нахмурился и опустил голову. Сюй Кан сжал губы, но больше не заплакал. Фан Эр скользнул взглядом по толпе и увидел отца, хмурого, бледного, за два дня постаревшего на добрый десяток лет — и сердце его болезненно дрогнуло.

Князь Цао Юань вышел в окружении стражи и советников. На нем был торжественный черный ханьфу с золотой вышивкой, черные волосы и седые пряди у висков были тщательно зачесаны в гладкую прическу, а в лице, поразительно спокойном и ледяном, не было ни кровинки, будто он не спал всю ночь. Не удостоив пленников и взглядом, он взошел на возвышение, тяжело опустился в кресло и махнул рукой.

Повозка подкатилась вплотную к плахе, и осужденных вывели. Сюй Кан с видимым трудом сдерживал дрожь и едва переставлял ноги, однако шел сам, гордо вскинув подбородок. Бай Лин споткнулся, и солдат грубо толкнул его в спину. Фан Эр шагал между ними, не дожидаясь, пока его потащат. Ао Мэнь шел последним, низко опустив голову.

Первых двоих осужденных освободили от цепей, подвели к столбам, и солдаты принялись их привязывать. Жесткие, грубые веревки туго обхватывали шею, грудь, запястья и колени. Сюй Кан по-прежнему гордо молчал, и хотя по его щекам катились слезы, теперь уже плакать было не стыдно. Бай Лин сцепил пальцы за столбом — так сильно задрожали у него руки. Толпа затихала, и ритмичные и глухие удары барабанов становились все громче и громче, отдаваясь в земле.