Он молчал. Она тоже.

В паузе стало слышно, как тонко звенит стекло фонаря, как где-то дальше по камню катится пустая бутылка, как сердце бьётся уже не под музыку, а само по себе — упрямо, сбиваясь с такта.

— Тебе обязательно было лезть туда? — спросил Лисандр.

Вейра сжала кулаки.

— Я же не на сцену полезла, умник.

— Для тех, кто смотрит сверху, разницы нет, — сказал он и кивнул вверх, над её головой.

Вейра вскинула подбородок. Её тень вытянулась по стене, будто пыталась уйти вперёд без неё.

— Мне теперь и шагу сделать без твоего приказа нельзя?

Лисандр даже не моргнул.

— Ты видела маску? В круге.

— Видела.

— И всё равно вышла, — отрезал он. — Танцевать. С ним.

Под грудиной дёрнуло. Танец ещё жил в мышцах: лёгкой усталостью в голенях, памятью о тёплой ладони на лопатке. И всё это уже на глазах обрастало чужим смыслом, будто кто-то взял её движение и пометил своим именем.

— При чём здесь Виктор? Не мешай всё в одну кучу.

— Это сути не меняет.

— Ну да. Тебя вообще ничем не проймёшь.

Он шагнул ближе, не касаясь. Сократил расстояние так, что его тень поднялась ей до плеч.

— Ты вышла в круг несмотря на угрозу, — сказал он. — И осталась там.

— Да, осталась, — отрезала Вейра. — И что?

Фонарь над ними тихо потрескивал.

— И то, что ты там совсем забыла, где стоишь.

Вейра коротко усмехнулась.

— Ну да. Минуту не трястись — уже, видимо, преступление.

Голос у Лисандра остался ровным, но в нём появился металл, который обычно доставался подчинённым.

— Уже забыла, что тебя ищут? Или напомнить?

Пауза легла между ними, как густая тень.

— Поздновато вы спохватились, капитан, — сказала Вейра.

Он замолчал на секунду. Потом подошёл ещё ближе. Так, что между ними осталось уже не расстояние, а воздух, который некуда было деть.

— Если бы в круге рядом с тобой был я, — произнёс он медленно, — тебе было бы легче? Или наоборот?

— Мне было бы легче, — сказала она, и сама услышала, как зло это прозвучало, — если бы ты перестал смотреть на меня как на идиотскую ошибку.

Жилка у него на шее дрогнула. Воздух между ними стал суше, будто из него выжали влагу.

— Ты под удар лезешь, как ненормальная.

— А ты душишь и зовёшь это заботой.

Он не отвёл взгляда. Лицо в жёлтом свете фонаря казалось почти неподвижным, и только зрачки жили отдельно — тёмные, слишком внимательные.

— По-твоему, это удавка?

— А что ещё?

Он резко двинулся и поймал её за локоть. Пальцы сомкнулись жёстко, до боли.

Вейра стиснула зубы.

Хват ослаб почти сразу, будто он сам почувствовал, что сделал. Но не исчез.

Тень от его плеча легла ей на грудь. Фонарь вспыхнул чуть ярче.

— Ты не одна в этом дерьме, — сказал Лисандр. — Твои решения бьют не только по тебе. Неужели не понимаешь?

Под пальцами у него мелькнула едва заметная дрожь. От плаща тянуло мятой и петрикором, как напоминание о дожде там, где его не обещали.

— Отпусти, — сказала Вейра.

— Я не собираюсь потом собирать тебя по кускам.

Она посмотрела на его руку на своём рукаве, потом подняла глаза.

— Больно надо. Сама справлюсь.

В его глазах вспыхнул опасный блеск. Эфир ударил в воздух почти физически — не вспышкой, а давлением, как если бы сама тесная улица решила прижать её к стене.

— Чёрт…Ты невыносима.

Локоть вырвался сам. Он отпустил.

Воздух между ними сразу стал плотным и глухим, так что даже шум с площади на секунду не смог сюда пробраться.

— Тогда не лезь ко мне, — сказала Вейра.

Она развернулась и пошла к дрожащему свету на перекрёстке, не проверяя, отступит ли он с дороги. Фонарь впереди мигнул, словно тоже не знал, стоит ли пускать её дальше.

Лисандр всё-таки сдвинулся. Тень с её плеч исчезла.

Глаза защипало. Воздух царапал горло. Рука под тканью пульсировала не в такт шагам, а как будто в такт чему-то за спиной — тому, что не отпускало, даже когда она уже уходила.

Вейра пошла быстрее.

За поворотом, из соседней улицы, в переулок вдруг вывалилась процессия — плотная, шумная, с фонарями на шестах, с белыми лентами, с пением, которое ещё не было песней и уже не было криком. Люди шли стеной, плечо к плечу, не глядя по сторонам. Свет резанул по сырому камню. Чьи-то рукава, маски, голоса, смех, звон металла — всё смешалось в один тяжёлый поток. Он врезался между ней и Лисандром так быстро, будто сам архипелаг встал поперёк.

Вейра не обернулась. Только в следующий шаг — уже среди чужих плеч, белых лент и качнувшихся фонарей — всем телом почувствовала, что связь не исчезла. Только врезалась глубже.

Она слышала его голос где-то за спинами, но слов не разбирала.

Кто-то толкнул её в плечо. Процессия понесла дальше.

Вейра сделала ещё шаг, потом второй, почти срываясь на бег и не оборачиваясь.

Глава 27

Под ногой что-то шуршало. Вейра опустила взгляд: у носка сапога лежала смятая бумажная птица. Видно было, как её сорвало с верёвки ветром или дёрнула чья-то нетерпеливая рука. Одно крыло заломилось под неестественным углом, чернильные перья расплылись от сырости, клюв слипся. На миг вспомнилось, как такие же птицы летали над площадью, полосовали лица тенями. Теперь эта лежала в пыли, у самого её ботинка.

Вейра обошла птицу, не наступив. Не хотелось слышать этот сухой хруст.

Фонарь на перекрёстке мигнул, когда она прошла под ним. Воздух здесь был холоднее и чище; сладкий дым, голос певицы, жар толпы остались позади, будто их оттеснили на другую улицу.

Вейра шла не быстро и не медленно. Просто вперёд. Внутри расползалось что-то странное: не облегчение, а пустота, от которой кожа вдруг делалась слишком голой.

Вот тебе и свобода. Идти по чужой улице, когда никто не держит за рукав и не знает, куда ты сейчас свернёшь. От этой пустоты почему-то не полегчало.

Тишина в боковых кварталах Вереста была особенной. Здесь не орали торговцы, не смеялись хором над шуткой со сцены. Звуки становились редкими, точечными: где-то брякнула железная створка, далеко хлопнула ставня. Собственные шаги слышались слишком ясно. Каблук ударял в камень, и внутри что-то невольно сжималось в тот же такт.

Вейра дошла до перекрёстка и остановилась. Впереди улица уходила в тёмный провал. Влево тянулся проход, где свет фонаря не доставал до земли. Справа ещё виднелся обрывок площади: флажки, край сцены, плечи людей. Стоило сделать несколько шагов — и гул снова накрыл бы с головой.

Воздух вокруг вдруг показался непривычно ровным. Вейра прислушалась — и только тогда поняла: здесь, на этом клочке мостовой, не было ветра. Совсем. Пусто. Словно его вынули из этого квадрата пространства.

Тишина не была полной; просто в ней отчётливо недоставало чего-то живого. Сердце дало короткий, злой сбой, и её сразу разозлило, что тело поняло это раньше неё.

— Ты опять одна, — сказал голос из тени.

Он прозвучал негромко, но так близко, будто у самого уха. Вейра не вздрогнула, только медленно повернула голову.

Фигура отлипла от стены. Сначала проступил контур, потом — поднятая рука. На пальце блеснуло кольцо или осколок стекла. Лица почти не было видно: половину прятала тень, вторую съедал холодный свет.

— Как тогда, — добавил тот же голос. — Помнишь?

В животе свело.

Фигура сделала шаг ближе к свету. Перед глазами отдельно возникли чёрточка скулы, линия рта, знакомый изгиб длинного носа, блеск глаз. Что-то внутри дёрнулось. Хуже всего было то, что память узнала его раньше, чем она успела этому воспротивиться.

— Позволь объяснить, Вейра, — мягко сказал голос. — Минуту. Не больше.

Пауза вышла слишком ровной. Как будто он и не сомневался, что она останется.

Инстинкт велел развернуться и уйти. Крикнуть. Вернуться в шум, в свет, под песни и флажки. Сделать всё, что сейчас назвал бы правильным чужой ровный голос, — без «а если», без остановок. Но там, в шуме, её ждали вопросы, взгляды, чужая правота. Здесь было то, за что она уже зацепилась. И от этого внутри шевельнулось что-то липкое, злое. Почти брезгливость.